До лучших времен

Кеннет всегда знал, что его отца крайне сложно переубедить. Порой он думал, что для старшего это способ развлечься: стоять на своем до победного и наблюдать, как сын опускает руки. Возможно, то была закалка с его стороны. «Всегда добивайся желаемого, Кеннет, будь мужиком», — говорил он своим излюбленным поучающим тоном, ожидая, что Кеннет как минимум будет в рот ему заглядывать за очередной порцией отцовской мудрости. Ага, как же. Когда дело касалось старшего Фелпса, добиться желаемого было просто невозможно. Кеннет давно уже сдался в попытках спорить, но был один вопрос, который волновал его особенно сильно — настолько, что его истинно фелпсовской упертости хватило на целых четырнадцать лет. — Отец, я собаку хочу, — выдал он однажды утром за завтраком, выкладывая отцу на тарелку только что приготовленный омлет. Тот и ухом не повел, спокойно начав завтракать, а включенный граммофон с Джо Дассеном вынудил парня замолчать на последующие полчаса — разговоров под музыку терпеть не могли они оба. Кеннет устроился напротив и принялся сверлить завтракающего взглядом, намереваясь хотя бы подпортить тому аппетит. Сам он уже поел: несмотря на армейскую выправку, старший Фелпс предпочитал поспать подольше в дни, когда ему не нужно было идти в церковь с утра пораньше. Да и то последний год он стал иногда отправлять на службу сына, когда его нога «болела сильнее обычного», после чего Кеннет с упоительным раздражением наблюдал отца резво вылетающим из дома за очередной порцией виски в местном баре. Как бы военный не пытался казаться спокойным, Кеннет читал его как открытую книгу: вот он дёрнул бровью от пристального взгляда, скрипнул вилкой о зубы и тут же сморщился. На сына он не смотрел, глядя куда угодно вокруг, и в большинстве своем держал глаза закрытыми, якобы наслаждаясь заслушанной до дыр пластинкой. Скорее всего, от приевшихся французских мотивов тошнило уже обоих Фелпсов. Песня оборвалась на середине, когда старший снял иглу с пластинки и наконец взглянул на сына. — Мы с тобой уже обсуждали это, и я своего мнения не изменю. Никаких собак, Кеннет, это не обсуждается. — Отец, я буду следить за ней, она будет полностью на мне. Выгул, кормёжка, игры, дрессировка — всё! Щенка можно легко научить необходимым командам- — Мне уже хватает одного щенка в доме, — от этих слов Кеннет покраснел от поднявшегося к горлу негодования. Он ненавидел, когда отец звал его так, но тот видел в этом своеобразное проявление своей отеческой любви, а потому младший Фелпс не спорил. В тех же тренировках он со временем нашел определенную прелесть, хотя все равно с большим удовольствием потратил бы это время на чтение или прогулки с Люком. К слову о Люке… — Меня не будет до ужина, на обед в холодильнике остатки вчерашнего рагу, — это звучало не столько как вопрос, сколько заявление, но его отец никогда не был против желания ребенка провести время на улице — а чем тот занимается уже не его дело. Главное, чтоб дома не сидел и не докучал. От резкой смены темы военный хмыкнул и махнул рукой, давая Кеннету добро. У парня было заготовлено ещё множество аргументов в пользу собаки, но от отцовской реплики у него пропало всякое желание спорить — в этот раз. Они оба понимали, что эта тема вновь всплывет в ноябре или декабре, накануне дня рождения Кеннета, и тогда младший Фелпс будет готов отстаивать право на питомца до победного. По крайней мере, он на это надеялся. «Мечтать не вредно, оболтус», — Кеннет встряхнул лохматой головой, прогоняя голос отца, после чего схватил заранее приготовленную сумку вместе с гитарой и вылетел на порог. Часы как раз показывали время их с Люком встречи. — Сын! — он замер в дверях от отцовского отклика и повернулся обратно в дом. На кухонной стойке лежала купюра в пять долларов. — Пока шляешься с этим кладбищенским, купи ещё консервов. Сдачу себе оставь. — Да куда нам ещё консервов? Весь подвал забит, а ты не ешь ни черта! — Кеннет убрал деньги в сумку, а его отец направил на него палец, будто прицеливался. — Вот из-за таких дебилов нация и вымрет, помяни мое слово. Сам спасибо скажешь, когда будем сидеть в подвале после советской атаки! — и, приложившись к бутылке с пивом, заключил. — Я сказал купить — значит купи. Достал спорить с отцом. — Ладно-ладно, как скажешь, — младший примирительно поднял руки и вышел наконец из дома, закатывая глаза за только закрывшейся дверью. Его отцу проще было винить во всех грехах советов, которым только дай возможность в его утренний кофе плюнуть, а Кеннет понимал, что в этом всем нет никакого смысла. Люди что там, что здесь — сволочи. Погода в конце августа выдалась на диво хорошей, словно не хотела выпускать школьников и студентов из теплых объятий лета. Каникулы подходили к концу, но по ощущениям то была только середина июля, когда можно было вдоволь купаться в озере и залезать в сад Гибсонов за клубникой. Правда, их сад и в августе подвергался набегам детей с подростками — только на этот раз уже за яблоками. Пару дней назад Кеннет приготовил неплохой штрудель. Издалека он заприметил Люка и помахал тому рукой. Холмс стоял у большого таблоида с кривой надписью «Бог видит все», которую повесили, казалось, ещё до его рождения. Для Кеннета она была настолько оскорбительно-уморительной, что менять ее не хотелось. Кто-то в самом деле считал подобные слова угрозой, но для Фелпса это лучшее напоминание о том, какая же всё-таки бородатая сволочь сидит на небе. Бог видит все — и не делает больше ничего. — Ты решил ее взять? — вместо приветствия спросил Люк с очевидным восторгом в голосе, показывая на закинутую за плечо гитару. Кеннет кивнул, окинул друга скептическим взглядом и нацепил ему на темноволосую макушку цыплячьего цвета панамку. Такого поворота Люк не ожидал. — А ты решил мозги не брать, — Кеннет повторил это же действие уже с собой, накинув на голову похожую панамку — только красную. — Солнце печет, а ты без шапки. — Ты прямо как бабушка, — Холмс поморщился и поправил головной убор. Зимой Кеннет перевязывал ему шарфы, а летом — снабжал средствами индивидуальной защиты от треклятого солнца. — Буду бабушкой до конца и скажу, что взял нам сэндвичи с остатками пирога. Подобный расклад Люка обрадовал куда сильнее. Путь их лежал не совсем на озеро, хотя изначально Люк хотел провести время именно там — передумал он после того, как Кеннет с серьёзнейшим видом заявил о некоем сюрпризе, а затем с воистину партизанским молчанием оставил друга мучиться в догадках. Озеро было практически по дороге до их неведомой цели, но свернуть с тропинки им нужно было немного раньше: там протекала небольшая лесная речка, впадающая в Вендиго. Но, прежде чем они успели выйти за черту пригорода, на пути им попалась неожиданная знакомая, которую редко когда видели за пределами дома, — младшая Гибсон. Вид ее внезапно привел Кеннета в ступор, словно на секунду он увидел ее не так, как было на самом деле. Как если бы у нее выросла вторая голова, или вымахай она до трёх метров, или улыбнись им при встрече. Совершенно нереальные вещи. — Что, опять в наш сад залезть решили? — спросила она своим привычным фальцетом, от которого Люк мученически посмотрел на друга в поисках поддержки для страдающих ушей. Ответ Фелпса выбил из колеи обоих. — Мне жаль твоего кролика, — он почесал затылок под панамкой, действительно выглядя сочувствующим. Люк посчитал бы это мастерской игрой, если бы понимал, о чем вообще шла речь — и по виду Гибсон было понятно, что сама она тоже была далека от понимания. — Какого ещё кролика? — ее визгливый вопрос выбил из колеи уже Кеннета. Для него это было сродни покушению на фундаментальные неоспоримые истины. — Ну твоего, которого ещё фейерверком пришибло, — Фелпс изобразил свободной рукой полет петарды, чем окончательно смутил Люка и вывел девушку из себя. Ситуация становилась все более неловкой, и потому Холмс просто утянул друга в сторону, бросая Гибсон на прощание скомканное извинение. — Что это сейчас было вообще такое? — спросил он шепотом, будто их ещё могли услышать, хотя парни успели отойти к концу улицы и свернуть к лесу. — Что за кролик, откуда ты это взял? — Понятия не имею, Люк, — Кеннет осадил раздосадованного невесть чем друга и вздохнул. — Может, мне это приснилось. Я иногда забываю, что мои сны не реальны. — Ну да, ведь петарда, сумевшая попасть в маленького кролика — это так реалистично, — прозвучал в ответ беззлобный подкол, а Люк вернулся в норму. Кеннет решил, что Холмс слишком удивился настолько странному диалогу, а потому эмоционально отреагировал. Любое посягательство на нормальность и спокойствие Люк воспринимал как личное оскорбление и порчу частной собственности. — В последнее время я слишком зациклился на питомцах, — сказал Фелпс со вздохом, после чего дёрнулся и быстро убрал с пути Люка ветку — ещё шаг, и его друг впечатался бы в сучья лицом. Холмс уставился на него со смесью признательности и шока во взгляде. — Осторожнее. Парень в ответ кивнул и посмотрел под ноги: в паре шагов от них протекала та самая речушка, по которой Кеннет собирался вести их к месту сюрприза. Шириной она была не больше четырех их шагов, глубиной разнилась: в одних местах им было не выше ступней, а где-то, если хорошенько зарыться в подводную грязь, могло быть почти до колен. Несколько лет назад где-то ближе к озеру Люк так потерял свою галошу — та до сих пор или покоилась на дне в куче речного песка, или уплыла в озеро, где и сгинула. Домой тогда он возвращался босым на одну ногу. То и дело по дороге вверх по течению им попадались торчащие из реки камни и перекинутые на другой берег брёвна, по которым они перебирались прыжками и старались не упасть в воду. Задачу эту они превратили в игру, больше подходящую восьмилеткам, нежели переходящим в старшую школу парням, но им было все равно. Развлечься в пути не было преступлением. В лесу было гораздо темнее, хотя солнце продолжало пробиваться на землю и воду сквозь кроны густых деревьев. Мальчишки ловили эти редкие лучи, если те удачно падали на камни или поваленные деревья, и прыгали вслед за ними. Стуку старых потёртых туфлей и резиновых тапок о камни вторило журчание текущей в обратную сторону воды, от которой Кеннет на всякий случай закатал штаны до середины голени — у Люка же были бриджи. Один раз Люк всё-таки неудачно шагнул в реку, намочив себе ногу до щиколотки и наполнив приятную тишину леса характерным скрипом мокрой резины. Кеннет нашел в этом особый ритм, снял гитару с плеча и начал наигрывать нечто похожее, не прекращая скакать с камня на камень. Держи меня за руку, О, детка, вниз, до дна реки — длинный путь. Люк удивлённо посмотрел ему в спину и сразу же обогнал, стоило Фелпсу замедлиться из-за игры и тихого пения. Звук шагов его при этом изменился, что Кеннету совершенно не понравилось, и он выразительно посмотрел на друга с просьбой вести себя как до этого. Люк на то фыркнул, но послушался — ему стало очень интересно. Держи меня за руку, О, детка, длинный путь вниз, длинный путь вниз. Выспался ты или если не смог, Утром раздастся зов петуха, малыш, Проверь шкафчик для папочкиного ружья. Вскоре Люк сам настроился на ритм. Он специально снова наступил в воду, возобновляя скрипучесть своего тапка, и начал хлопать в такт музыке. Кеннет не сдержался и улыбнулся, несмотря на то, что текст песни был не самым весёлым. Настроение она задавала особое. Красное солнце восходит как раннее предупреждение, Господь придёт за твоим первенцем. У него огненные волосы и его сердце горит. Иди к реке, где бежит вода, Окуни его глубоко там, где обращаются приливы. И если ты падаешь, Если ты- Тут он увидел, как Люк резко развернулся перед ним, на мгновение оказавшись всего в нескольких сантиметрах, и дёрнул торчащую из низкого дерева ветку, чтобы Кеннет не столкнулся с ней. Возникшую на пару секунд паузу Холмс прервал довольным «Теперь мы квиты». Когда его друг так и не продолжил петь, он поскакал дальше к краю леса, который уже был отчётливо виден впереди. Кеннет, вновь начав дышать, с раздражением выкинул навязчивую мысль из головы, закинул гитару обратно за плечо и побежал за Люком по берегу. Желание прыгать по камням и дальше как-то отпало. -падаешь. Догнал друга Кеннет очень быстро — тот встал на границе леса с громадным по его меркам полем, открыв рот от удивления. Перед ними разливалось море из созревших колосьев овса, в свете солнца напоминающее расплавленное золото. Море это то и дело дрожало и шло волнами от ветра, которого среди деревьев мальчишки не ощущали. Их путеводная речка огибала поле и текла дальше по его границе с лесом, уходя в растущий дальше подлесок. Через высокие кусты и небольшие деревья по правую руку от них едва проглядывалась дорога в город, шум автомобилей заглушал шелест листьев над головой. — Посмотри туда, — Кеннет отвлек Люка от любования открывшимся пейзажем, дернув его за рукав. Люк повернулся к другу, но вместо того, чтобы посмотреть ему в лицо, уставился Кеннету за спину: там, на вековом, кажется, дереве, висели самодельные качели. — Офигеть, Кеннет, это- это офигенно! — с любопытством Холмс начал осматривать немудреную конструкцию, стоило им подойти ближе. Кеннет предложил ему испытать качели в деле, предусмотрительно подтолкнул друга несколько раз и устроился в корнях дерева с довольной улыбкой, напоминая расхваленную собаку. Люк знал это выражение — ещё пара приятных слов, и из Фелпса можно будет веревки вить. — Ты сам их сделал?.. Ой, боже, опять это чувство! Он поежился, когда в животе его снова поднялся рой бабочек, а щекотка от них отдалась во всем его теле. Качели смогли вызвать в нем прилив адреналина, и Люк невольно заулыбался шире. — Я их сделал, да, а с выбором дерева и расчетами мне помог Герман. Мы хотели, чтобы качели могли достигнуть максимальной амплитуды при тех запасах веревки, что у меня была. Ещё надо было разобраться с длиной доски, трением… — Кеннет, давай попроще! Ты же знаешь, что я не понимаю ботанский, — от его реплики Кеннет глаза закатил. — Ладно, перевожу для тормозов: мы сделали так, чтобы качели раскачивались широко и не порвались, пока на них находится твоя толстая задница. Доволен? — В целом да, но про задницу можно было не говорить. Мой вердикт — пять с минусом, — и Люк наигранно покачал головой, после чего сильнее схватился за верёвку и нахмурился — голова закружилась. — Эх, не быть тебе учителем, Кеннет, от твоих комментариев все ученики разбегутся. — Я и не собирался. К тому же проще застрелиться, чем попробовать донести до этих идиотов историю: некоторые до сих пор путают Вашингтона и Линкольна. — Линкольн — это который с британцами воевал? Кеннет бросил в хихикающего друга смятую обёртку от сэндвича. — Хей, ты чего без меня ешь? — Холмс насупился, но с качелей слезать не стал. — Вот ты когда завтракал, а? — ответил вопросом на вопрос Кеннет, прожевав первый кусок. От вкуса копчёной колбасы с помидорами и салатом он на секунду почувствовал себя в раю. — Фигня вопрос, часа два назад! — Пра-авильно! — Кеннет растянул «а» и вытащил из сэндвича ломтик помидора. — А я — почти шесть. — И чего тебя на каникулах в такую рань тянет вставать? — проворчал Холмс беззлобно, наблюдая за тем, как его друг наливает себе стакан сока из захваченной с собой коробки. Захотелось пить, а предусмотрительность Кеннета с панамками он мысленно поблагодарил — солнце пекло нещадно. — Герману вон и то нормально спать дают, а он ведь подрабатывает. — В том и дело, что подрабатывает он у своих родителей. Им-то, конечно, все равно, помогает Герман или нет — они в любом случае колледж оплатят. Но для него это дело принципа. Благо хоть помощь его действительно им способствует, а то совсем мрак был бы. Олень упертый. — Да кто бы говорил, — Кеннет в ответ хмыкнул. — Ты ему чуть горло не перегрыз в том году из-за этого тупого первенства. Отнял у такого замечательного парня статус лучшего ученика, Кеннет, как тебе не стыдно. Он ведь и мухи не обидит, а ты на него так набросился! — Каюсь, виноват, — без капли вины в голосе отозвался Фелпс, для полноты картины ответив с набитым ртом. Он не любил подобного, но чего не сделаешь ради театральщины. Продолжил он уже прожевав. — К слову, ты всё-таки никуда после школы идти не хочешь? Люк мотнул головой, отчего его панамка едва не слетела. — А зачем? У меня уже есть работа, я полностью ей обучен. Копать ямы и заказывать гробы с могильными камнями — дело не хитрое, тут в колледже сидеть нет смысла. — И что, больше ничего тебе попробовать не хочется? Тем же врачом, ты ведь не плох в биологии, — Кеннет при этом их разговоре всегда выглядел озадаченным, хотя обсуждали они свое будущее не раз. Удовлетворение Люка своим положением его порядком удивляло, но не сказать, что в худшую сторону. Он был рад, если Холмс действительно нашел свое призвание. — Опять же, зачем? Я могу убить на это кучу денег и годы жизни, но кто тогда за кладбищем следить будет? Дед? Не смеши мои могилы, — Люк притормозил, когда Фелпс доел, и попросил себе стакан сока. Получил он его только после заверения, что качаться с питьем не будет. — Да и не скажу, что мне это так уж интересно, правда. Я того, в земле копаться хочу, а не в чужих кишках. — Ага, только если это не лягушки, — поддакнул Кеннет, осушил свой стакан и сыто откинулся на ствол дерева. Пирог он съест потом, вместе с Люком. — Ты мне теперь до конца жизни будешь напоминать? — спросил он с ноткой обиды, после чего уткнулся носом в свой стаканчик. Хитрая улыбка Кеннета не предвещала ему ничего хорошего. — Ты имеешь ввиду Арчибальда? — О нет, Кеннет, не начинай- — Люк, ты, конечно, тормоз, но ещё и мой друг. Я до сих пор не понимаю, как так вышло, объясни мне ради бога? От тебя убежала гребаная черепаха! Люк окончательно насупился и снова начал качаться. — Между прочим, он был моим другом, — сказал он чуть позже, а Кеннет хихикнул. — Был, пока не убежал, — Люк обернулся на него и посмотрел недовольно — как если бы мышь пыталась напугать кота. — Но не волнуйся, друг мой, я от тебя точно никуда не убегу. — Вот спасибо, — ответил Люк с таким тоном, будто ему подложили свинью, после чего не сдержался и засмеялся на пару с Фелпсом. Арчибальд уже год как перестал быть болезненной темой, а его побег оброс таким количеством шуток, что первой реакцией обычно был смех, а не грусть. — Кстати, слышал новость? Кеннет вскинул бровь, требуя продолжения. — Русские вчера собак в космос отправили. Чтобы посмотреть, как космос влияет на организм живого существа. — Лучше бы уж людей отправляли, их не жалко. Собаки ничего плохого не сделали, — от не особо приятной новости он поморщился. — Я сегодня как раз снова спрашивал у отца про собаку, — и, увидев заинтересованный взгляд друга, всплеснул руками. — Он, как всегда, против. — Да далась тебе эта собака, попробуй кого-нибудь другого? Кошку, например. Или попугая. — А что с ними делать? Они бесполезные! И кошек я не люблю. — А собаки чем полезны? — в ответ Кеннет посмотрел на него, как на тормоза. Впрочем, это было не далеко от истины. — Собак можно дрессировать, учить командам всяким, играть с ними. Они всегда тебе рады и любят тебя просто за то, что ты есть. — О-о-о, — глубокомысленно протянул Люк и скопировал недавнюю хитрую усмешку Кеннета. — Так найди себе девчонку, и дело с концом. Будет тебе и любовь, и радость, и может даже дрессировка. Предложение друга вызвало в нем целый спектр эмоций от неверия до откровенной неприязни. Люк серьезно сравнил собаку с девушками? Кеннет почувствовал себя преданным. — Я, между прочим, серьезно. Ты не замечаешь, а о тебе и твоей возможной пассии половина школы сплетничает и гадает, какой типаж тебе больше нравится. Ты ж лучший ученик, мать твою. — Чего? В смысле — типаж? — чем больше Люк говорил, тем больше он терял нить разговора. Он прекрасно знал, что школьники любят пошептаться о знаменитых личностях: так Герман с лёгкой руки главных сплетников обзавелся богатым дядюшкой из Англии, готовым оплатить не только колледж, но и будущий переезд в Туманный Альбион, где Сандерсон станет его наследником и лордом. Началось же все с того, что Герман обмолвился о приезде своего дальнего родственника, с которым, по его словам, шутки плохи, но Кеннет и Люк знали, что оплатить этот дядюшка мог разве что корм для своих свиней на ферме в другом штате. Развенчивать слухи они, впрочем, не торопились — это было попросту забавно. — А ещё я тормоз, как же, — его внимание вернул вздох Люка. Неожиданно для себя Кеннет поднялся и встал у друга за спиной, начав того раскачивать. — Какие девушки тебе нравятся? Блондинки, брюнетки? — Брюнетки, — ответил Фелпс моментально, хотя по голосу его было понятно, что ему плевать на девушек. Люк не понял. — Веселые и не самые сообразительные. — Самоутверждаешься за счёт дам? Хитро! «Высокого ты о себе мнения, умник», — и Кеннет подтолкнул его сильнее, вызывая у Холмса довольный вскрик. — Но знаешь, я думаю, что это не для меня, — сказал он вслух и уставился на прикрытый жёлтой панамкой затылок. — Отношения, я имею ввиду. От меня вечно будут ждать что-то в ответ, отвлекать от дел и капать на мозг. С собакой намного проще — она не ждёт от тебя ответной любви, хотя я, безусловно, буду любить ее. Это просто… по-другому. Я не хочу любить какую-то там девчонку. — И ты никогда не хотел просто взять и влюбиться? Чтобы и бабочки в животе, и мысли только о ней были, и чтоб в печали и в радости вместе?.. Не знаю, отпустить ситуацию? Нам пятнадцать лет, Кеннет, иногда полезно просто развеяться и испытать нечто новое, а то ты к восемнадцати на моего деда будешь похож. — Никогда такого не испытывал — и не хочу, — Кеннет наклонил голову, скрывая под красной панамкой такого же цвета щеки и толкая Люка чуть сильнее, чем собирался. Тот в полете резко вскинул ногу, и тапок его, описав кривую, улетел прямиком в овес. Люк попытался замедлиться. — Вот зараза!.. — Я схожу, качайся. Обогнув друга, Кеннет залез в колосья и практически сразу исчез из поля зрения. До Холмса доносилось только шуршание в траве да стрекот кузнечиков, которые он заглушал разговорами. Ему внезапно захотелось, чтобы Кеннет не переставал слышать его голос и не потерялся в поле, хотя в полный рост трава была ему всего по шею. — Но это ведь так здорово, когда ты знаешь, что тебя любит не просто животное, а человек! Это сил дает в конце концов, сразу на душе легче от мысли, что ты не один. Голова в панамке резко вынырнула из золотого моря, чуть позже показалось и остальное тело, когда Кеннет выбрался из овса вместе с тапком. Синюю резину было несложно найти среди желтой травы. — Вот твоя туфелька, Золушка, — с важным видом он вручил тапок Люку и плюхнулся обратно под дерево, беря в руки гитару. Люк же нацепил тапок обратно и развернулся лицом к Фелпсу, перекинув одну ногу через сиденье. — О том я и говорю, Кеннет! Иногда так хочется, не знаю, стать рыцарем и спасти какую-нибудь принцессу! Вот так, по-детски, чтоб как в сказке, но зато романтично. — Если я и буду кем-то из сказки, то уж точно не рыцарем, — Кеннет на пробу ударил по струнам и поморщился — не то. — Скорее уж драконом каким. Большим и страшным, самое то для рыцаря. — Ну, а как мне тогда сражаться с драконом, если это ты? — спросил Люк со смешком, а Кеннет пожал плечами. — Зачем сражаться? Всегда можно договориться. А если биться все же надо, то ещё раз подумай — так ли сильно тебе нужна эта принцесса? Может она ещё хуже дракона окажется, а он просто защищал мир от этой напасти в юбке? — В сказках так не бывает, — сказал Холмс после недолгой паузы. — И драконы там другие. — Да, верно, драконы там другие. Но ведь хочется иногда просто бросить все и взмыть в небо, где нет ни принцесс, ни рыцарей, ни других людей. Там ничего нет, кроме облаков. Кеннет задрал голову и с необъяснимой, почти что ностальгичной тоской уставился на бескрайнюю синеву. Далеко в небе, предположительно там, где должна проходить дорога в город, напоминая рисунки птиц в детских альбомах, плыли облака перистые. Левее были похожие, только расплывшиеся, как акварель на мокрой бумаге. Они пересекали все небо кривой бороздой, которая истончалась и блекла ближе к горизонту, а завершал эту картину растущий огрызок луны с видными на нем кратерами и «лунными морями». Фелпс вздохнул и перевел взгляд чуть ниже, натыкаясь, как он сперва подумал, на солнце. На деле то была ярко-желтая панамка Люка. — У тебя бывало такое чувство, Люк, — начал он неожиданно подавленно и серьезно, — когда ты ни с того ни с сего чувствуешь себя неправильно? Что твое существование — это ошибка, и на самом деле ты должен был родиться кем-то другим? Чем-то другим? Люк внимательно слушал его, хоть и понимал, что такие переживания ему менее чем знакомы — ничего похожего никогда не приходило ему в голову. То, что Кеннет задавался экзистенциальными вопросами, стало для него настоящим открытием, несмотря на то, что от такого человека, как Фелпс, это было ожидаемо. — Я иногда чувствую это, обычно после сна. Просыпаюсь, смотрю перед собой и думаю «Черт возьми, я все ещё человек». Это так неправильно, знаешь. Меня будто сдавливает мое собственное тело, что-то внутри мечется, как загнанное животное — и с каждым годом у него все меньше и меньше места. Когда оно совсем закончится, будет плохо. А может уже плохо, и я просто привык к этому. — Кеннет, — он откликнулся на своё имя и поднял голову, встречаясь взглядом с серьезным и отчего-то покрасневшим Люком. — Знаешь, к любому зверю можно найти подход, даже если его как бы и нет. Всегда найдется что-то, способное его успокоить. Или кто-то. — Люк закусил губу на секунду. — Может, если оно успокоится, места сразу станет больше. — А как его успокоить? — взгляд Кеннета был почти что жалобным, и Люк увидел, что он устал от этого странного чувства. Это не то, чем должна быть забита голова подростка. Именно в этот момент Люк понял, что они почти выросли. — Тебе стало легче, когда ты рассказал мне об этом? — Холмс обхватил верёвку перед собой двумя руками и подался чуть вперёд, когда Кеннет кивнул. — Немного, да. Предлагаешь продолжить говорить? — он привычно вскинул бровь, вновь напоминая Люку старого доброго Кеннета. — Читаешь мысли, — Люк слегка улыбнулся в попытке подбодрить друга. Удалось это ему на удивление легко. — Знаешь, у меня есть идея получше, — и Фелпс хлопнул ладонью по корпусу гитары, после чего начал перебирать струны. Не слышавший этой мелодии прежде Холмс затих и задержал дыхание, стоило Кеннету начать тихо петь. Ах, видеть бы мне глазами сокола, и в воздух бы мне на крыльях сокола, В той чужой соколиной стране, да не во сне, а где-то около… Пока Люк внимательно наблюдал за тем, как его друг быстро двигал пальцами, а горло дрожало от песни, Кеннет снова устремил взор в небо и облака, что по форме всегда напоминали ему лишь облака. Зверь в душе перестал так сильно метаться, тоже заинтересованный его внезапным откровением. Тишину природы приукрашал, как считал Люк, только тихий, недавно сломавшийся голос. Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья, Каждую ночь полет мне снится — холодные фьорды, миля за милей; Шелком — твои рукава, королевна, белым вереском — вышиты горы, Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе… От дуновения ветра Люк начал слабо раскачиваться на качелях, и Кеннет с почти что ласковой улыбкой на губах окинул его коротким взглядом, после чего прикрыл глаза и не заметил, как его друг вновь покраснел. Кеннет улыбался ему, успокаивал, хотя слова его песни все больше утягивали Люка в паутину тревожности и тоски. Он начинал понимать, что творилось у Фелпса на душе, и тот явно не хотел этого — а потому улыбался. Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною, Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя; Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой; В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны, ты краше весны, ты краше весны… И пьянее лета. После песни молчание нисколько не давило, хотя Люк боялся, что будет совсем иначе. Он бы стал заготавливать новые темы для разговора, не увлеки его песня так сильно, но, как оказалось, это и не требовалось. С друзьями хорошо поговорить, но ещё лучше просто помолчать. Кеннет открыл глаза, бегло изучая золотое море и синеву неба, слегка щурясь от солнца, и в его лучах карие глаза походили на кусочки янтаря. «Прямо как у дракона какого», — пронеслось у Люка в голове, и от возникшей мысли он улыбнулся. Заприметив его улыбку, Кеннет ответил тем же, после чего вытащил из своей сумки кусок яблочного пирога и протянул другу. От пробравшей обоих тоскливости не осталось и следа: какие бы мысли их не терзали, они все ещё были детьми, наслаждавшимися своим летом. Люк надкусил штрудель и одобрительно замычал. Кеннет в ответ фыркнул, и сахарная пудра разлетелась в разные стороны. Да, делить молчание с другом также приятно, как и разговор, но ничто не сравнится с яблочным пирогом на двоих в жаркий летний день.