Infectio

      — Ты ведь сказал, что всё в порядке, — за внешним спокойствием в голосе Сангвиния явственно слышится тревога.       — Я поторопился с выводами, — признаёт Хан, цепляясь слабеющими пальцами за его плечо.       Влажные от крови и грязи ладони соскальзывают с позолоченного керамита, оставляя за собой уродливые разводы, а сил, чтобы ухватиться покрепче, уже нет. Колени предательски подкашиваются, и Хан вдруг понимает, что не сможет сделать следующий шаг. И стоять на месте не сможет тоже.       Сильные руки подхватывают его, не давая рухнуть замертво. Однако ноги отказываются держать вес тела, ставшего вдруг неестественно тяжёлым. Рана под коленом снова пульсирует тупой болью, волны жара распространяются от неё, словно круги по воде. По лицу градом катится пот, заливая глаза и оставляя солёный привкус на губах.       — Тебе ведь стало лучше, когда мы вернулись во Дворец, — вспоминает Сангвиний, бережно поддерживая брата под локти. — Здесь мы защищены от тёмного колдовства за стенами.       Хан горько усмехается.       — Как видишь, не совсем.       Ангел сокрушённо качает головой.       — Это моя вина. Надо было поторопиться.       Это ничего не изменило бы, думает Хан, и произносит, наконец, то, что едва ли смог бы сказать отцу или любому другому из братьев:       — Мне нужна твоя помощь.       — Тебе сначала нужно лечь, — поправляет его Сангвиний.       — Это тоже, — соглашается Хан, закрывая глаза.       Виски стискивает раскалённый обруч, каждую мышцу в теле ломит. Он не то чтобы знает, как должна чувствовать себя мокрая пшеница, втоптанная в грязь копытами адуун, но подозревает, что примерно так же.       Если простые смертные, заболевая, испытывают нечто подобное по многу раз за свою недолгую жизнь, то, пожалуй, думает Хан, их мужество сильно недооценено.       Ему ещё предстоит узнать, что сидеть в таком состоянии значительно легче, чем бороться со слабостью, пытаясь удержаться на ногах.       Сангвиний помогает ему избавиться от остатков брони и пропитанного потом поддоспешника. Прохладный воздух моментально испаряет влагу с обнажённого тела, так что Хана бросает в дрожь. Озноб такой сильный, что стучащие зубы не дают говорить. Хочется сжаться в комок, обнять колени и стать как можно меньше, чтобы сохранить тепло — прямо скажем, непростая задача для примарха.       — Тише, — ласково произносит Ангел, садясь рядом. — Тебя лихорадит, это неприятно, но не страшно.       Он укутывает брата одеялом и обнимает за плечи, укрывая огромным крылом. Хан прижимается щекой к белоснежным перьям на сгибе запястья и зажмуривается. Под крылом тепло, уютно и очень спокойно. Он чувствует, что Сангвиний здесь, рядом, он обязательно поможет.       Сквозь сжатые веки ему чудится слабый золотистый свет.       — Так лучше? — тихо спрашивает Сангвиний, почти касаясь губами его виска.       Хан медленно кивает. Он всё ещё чувствует слабость, а раненая нога пульсирует болью, но ломота в теле отступает. Озноб проходит, но его не бросает обратно в жар, а в груди разливается приятное тепло.       — Может быть, ляжешь? — предлагает Сангвиний.       Выбираться из-под тёплого крыла не хочется, но Хан понимает, что сделать это придётся, и устраивается на постели, вытянувшись во весь рост. Ангел поправляет одеяло и усаживается рядом, положив руку ему на лоб. В лихорадке пальцы брата кажутся Хану прохладными, хотя обычно они теплее его собственных.       — Что ещё я могу для тебя сделать? — спрашивает Ангел, осторожно гладя его по голове.       Хан медлит с ответом. Отчасти потому что произнести это нелегко, отчасти — потому что наслаждается нежными прикосновениями.       — Ты знаешь, — выдыхает он наконец.       Сангвиний вскидывает брови.       — И только?       — Но это может быть опасно для тебя, — быстро добавляет Хан. — Мы не знаем, не заразно ли это… Колдовство.       Сангвиний слегка усмехается.       — Зная сынов Мортариона и в особенности их отца — сомневаюсь, что эта болезнь передаётся таким путём.       — Нельзя это исключать, — хмурится Хан.       Ангел наклоняется к нему и целует пересохшие губы.       — Мы будем осторожны, — обещает он. — Я буду осторожен. Как ты теперь себя чувствуешь?       — Лучше.       Сангвиний медленно кивает.       — Хорошо.       Огромные крылья раскрываются с тихим шелестом, укрывая примархов пернатым шатром. Однако их не накрывает темнота — белоснежные перья, кажется, источают собственный свет.       Чувствуя, как силы понемногу возвращаются к нему, Хан целует брата в ответ. Тот улыбается и обнимает его одной рукой, приподнимая над постелью. Другой он касается его паха через одеяло, и это нежное прикосновение неожиданно кажется Хану очень волнующим. Подчиняясь зову нарастающего возбуждения, он приподнимает бёдра, прижимаясь ладони Сангвиния. Тот в ответ неторопливо гладит его поверх одеяла, так, что ткань скрадывает часть прикосновений, заставляя Хана стонать от нетерпения.       Не выдержав наконец, он откидывает одеяло, подаваясь навстречу брату. После недавней лихорадки кожа внизу живота и в паху почти болезненно чувствительна, но и движения Сангвиния очень легки и нежны. Он не позволяет брату самому подниматься на постели, вместо этого укладывая его повыше на подушки, подкладывает свёрнутое валиком одеяло под больную ногу. Кромки маховых перьев чиркают по обнажённой груди Хана, отчего тот резко выдыхает сквозь стиснутые зубы.       — Нравится? — тихо спрашивает Сангвиний, снова проводя кончиком крыла по разгорячённой коже.       — Трона ради!.. — стонет Хан, пытаясь дотянутся рукой до полураскрытого крыла, но Ангел, смеясь, ловит его пальцы и подносит у губам.       С невероятной ловкостью он чертит крылом узоры на груди брата, проводит вдоль живота, касается кончиком пера головки члена. Хан закрывает глаза и откидывается на подушки с протяжным стоном, чувствуя пульсацию приливающей к паху крови.       — Лежи спокойно, — приказывает Сангвиний, прежде чем обхватить губами его член.       Хан инстинктивно протягивает руку, но пальцы встречают только шелковистые кроющие перья на предплечье крыла и зарываются в них. Это восхитительное ощущение, такое прекрасное, чистое, несравнимое ни с чем другим, что оно накрывает с головой. Хан смотрит на эти прекрасные крылья и кончает неожиданно для самого себя.       Он ещё лежит на спине, тяжело дыша, когда приходит осознание, что липкая слабость, прежде приковывавшая его к постели, больше над ним не властна. Силы возвращаются к нему.       Сангвиний ласково гладит его по щеке.       — Как ты? — спрашивает Ангел, и Хан заверяет его, что всё в порядке.       На этот раз с ним действительно всё хорошо.