Мир, что я увидел...

Мир, что сейчас меня окружает, другой. Это уже не тот мир, который я ощущал буквально полчаса назад. Именно ощущал. Всё такое... яркое. Да, именно яркое. Было ли странно то, что мне запрещали открывать глаза до приезда сюда? Другие, может, сказали бы, что да. Но только не я. Не сейчас. Разве не прекрасно то, что первое, что я вижу, — это не серые стены больницы с врачами и кучей приборов, а озеро, деревья и самое главное — солнце. Это же оно, правда? Мартин говорил, что солнце жёлтое. Это и есть жёлтый? Глаза начинают слезиться. Странное ощущение. Отчего? Наверное, солнце слишком яркое. Быстрым движением руки вытираю слёзы с глаз и удивлённо смотрю на свои ладони. Прозрачные капли воды и кожа. Телесного цвета. Этот же цвет называют телесным? Потому что от тела? Наверное. Я не знаю. А так ли это важно? Поднимаю глаза и стараюсь уловить все оттенки, которые есть вокруг меня. Истины, которые вбивались в меня с детства: "море — синее", "небо — голубое", "деревья — зелёные, как и трава" — сейчас играли новыми красками. В буквальном смысле. Хотя для меня сейчас все краски новые. От яркости и насыщенности всего мне становится больно. В глазах режет, как будто в них вот этот, так похожий по цвету на мою кожу, песок. Зажмурив слезящиеся глаза, на секунду мелькает наивное желание опять видеть лишь тьму. Но оно пропадает. "Перемены всегда к лучшему", — так меня учили. И сейчас я склонен думать, что так и есть. Где-то из-за спины голос говорит коснуться того, что вижу. Глупые. Я же видеть не мог, а не трогать. Всё, что можно, я уже потрогал. Сейчас даже могу воссоздать каждую соринку на диване и каждый изгиб листка. Но это не то... Зачем трогать что-то, если можно наслаждаться насыщенностью цветовой гаммы и утопать в ней? Голова кружится, и воздух с трудом поступает в лёгкие. Кажется, это из-за волнения. И только сейчас я понимаю, что не вижу самого главного. То, ради чего я живу. Её... Я ещё не увидел её. Несомненно, она самая прекрасная из всего существующего на земле. Но пока мне страшно. Надо повернуться. Ладошки потеют, и я, сильно зажмурившись, оборачиваюсь, чтобы увидеть самое прекрасное, что есть на всём белом свете. Ресницы дрожат и с трудом поднимаются вместе с тяжёлым и даже несколько грубым шепотом, срывавшимся с губ: — Мам...