Туфли

Над входом в магазин висит рождественский венок, манекены на витрине — в красных шарфах, а под потолком тянется праздничная бутафория в виде коробок с подарками. На их боках блестками переливаются стилизованные логотипы известных про, и задравшая голову Кьёка рассматривает их с повышенным интересом. Не потому, что выискивает знакомые или прикидывает, что однажды в маркетинге будут использовать её символику как героини — вовсе нет. Дело вообще не в интерьере магазина — он просто фон, декорации, в которых она очутилась, а место на сцене отведено Яомомо. При всей пафосности мыслей Кьёки та просто выбирает новые туфли. Благотворительный вечер, присутствовать на котором для любого героя хороший тон, через неделю, и лучше подготовиться заранее, когда есть немного свободного времени. Случай редкий — сама Кьёка провела полмесяца в вечерних патрулях и за кучей разноплановых миссий, и теперь в мешки под её глазами можно складывать подарки к Новому году. Для вечера у неё уже готов смокинг, который в прошлом году так и не удалось надеть — работа свалилась прямо за час до начала мероприятия, и исход был закономерен. Кьёка выдыхает, перекатывается с пятки на носок. Под потолком включается бессмертный Джингл Беллз, а в голове крутятся воспоминания и мысль, что её тёмно-синий костюм и красное платье Яомомо хорошо сочетаются по цвету. От этого щёки предательски вспыхивают, а стоит поймать взгляд Яомомо — та поворачивается, чтобы с улыбкой показать одну из пар туфель, — и жар ползёт по шее вниз. Кьёка улыбается в ответ, оттягивает ворот джинсовой рубашки и демонстративно обмахивается. Говорит: — Душновато, — и Яомомо понимающе кивает. Медальон на её груди покачивается в такт движениям, чёрные пряди соскальзывают с плеча за спину, уголки губ по-прежнему приподняты — Кьёка тихо любуется каждой деталью. Неловко трёт висок, накручивает на палец левый разъём и опять полуоборачивается, цепляясь взглядом за посетителей магазина и вышколено-вежливых продавцов-консультантов. Если долго смотреть на Яомомо, безупречно-красивую и почти идеальную, можно совсем залипнуть. А там и попасться, когда она снова поднимет глаза — уже не раз случалось, плавали. Кьёке и неловко, и удержаться — сложно, тем более что в ответ Яомомо обычно слегка вздёргивает брови, а от её улыбки по позвоночнику катится дрожь. Она знает, точно знает, что небезразлична Кьёке, та уверена в этом как в собственном сердцебиении. И от того, что Яомомо её не отталкивает, внутри всё обмирает. Просто решиться шагнуть дальше — непросто, и пока Кьёка всего лишь смотрит. Фантазирует. Влюбляется заново снова и снова. Она облизывает губы, разъём соскальзывает с пальца и описывает в воздухе кривую дугу. Указывает в сторону Яомомо, как стрелка компаса, и Кьёка оглядывается вслед за ним — ровно когда та примеряет лаковые чёрно-красные лодочки с ремешком. Они элегантны и изящны, с острым носом и на тонкой шпильке — могли бы выглядеть пошло, но всего удивительно в меру. Или дело в Яомомо, которая пальцами скользит по бокам туфель, поправляет их, а затем ловко застёгивает витый ремешок, и тот красиво смыкается прямо над щиколоткой. Лодочки садятся, будто влитые. Кьёка сглатывает, разъёмы предательски дёргаются. Наверняка так в финале сказки и примеряла туфельку Золушка, но эта мысль мимолётна, пуста. Больше Кьёку занимает Яомомо, легко поднимающаяся с пуфа, и понимание, что у неё самой новый фетиш. Даже не на обувь — на Яомомо, её надевающую. На Яомомо, которая поворачивается боком к зеркалу, рассматривая отражение, а потом спрашивает: — Как тебе? — в её тёмных глазах плещется смесь эмоций, которым Кьёка затрудняется сходу подобрать название. Кажется, она смущена — на скулах лёгкий румянец — и чего-то ждёт, а у Кьёки сердце прыгает почти в горле. Взгляд сам собой соскальзывает на чужие ноги, и внутри внезапно жжется горячее желание прикоснуться — огладить подъём, провести кончиками пальцев по щиколотке, не задевая ремешка, и подняться уже ладонью выше, к колену. Колени у Яомомо тоже красивые — сейчас они обтянуты тонкими колготками, но у Кьёки хорошие память и воображение. А ещё она непозволительно долго молчит. Секунда-другая — и даже продавец может начать считать её фетишисткой, а не просто придирчивой подружкой покупательницы. Поэтому Кьёка с показательной задумчивостью треплет волосы на затылке, ныряет разъёмами в нагрудные карманы на рубашке и отвечает: — По-моему, самое то. Тебе идут, и с платьем будет здорово, — вместо «охренительно». Она же не Бакуго, ей-богу, да и без того уже горят кончики ушей. К счастью, кто-то из посетителей сбоку снова ворчит, что в магазине душно. Ещё один удар сердца — и перекрестье взглядов исчезает: Яомомо моргает, прикрывает глаза и снова кружится перед зеркалом, явно оценивая лодочки со всех сторон, а продавец рядом прижимает к груди крышку от картонной коробки. Впрочем, продавец — серый и обыкновенный — не интересует Кьёку, потому как оторваться от Яомомо оказывается сложно. От того, как она переступает с ноги на ногу, как плавно колышется юбка от её движений, у Кьёки плавится нутро; разыгравшееся воображение подкидывает чужой образ в летнем платье — ох уж эти округлые голые колени! — а затем и в геройском костюме, и это похоже на контрольный. Себе же в голову. Кьёка растеряно и смущённо думает: кажется, они не виделись слишком долго. Или она — действительно та ещё латентная фетишистка, кто бы мог представить? Хочется скользнуть ладонью Яомомо под юбку, ощущая мягкость ткани и тепло чужой кожи, а потом наконец-то прижаться губами к её уху и честно всё рассказать. Расставить все точки над i — и если не съехаться, то хотя бы начать встречаться, и будь что будет. Разъёмы нервно подёргиваются, вытягиваются из карманов и ложатся на плечи. Кьёка массирует виски и улыбается уголками губ на звучание родного голоса: — Да, пожалуй, правда возьму эти. Так удобно, как будто всегда в них ходила! В глазах обернувшейся Яомомо — снова смесь эмоций, и среди них Кьёка разбирает искорки тёплого смеха. Это красиво, и она не может даже толком контролировать выражение лица — уголки губ тянутся только выше. — Вот и отлично, — собственный голос звучит ниже обычного. — Я рада! Яомомо легко кивает, благодарит и возвращается переобуться, и дробный цокот шпилек по полу вплетается в звон музыки над головой. Машинально Кьёка отмечает — поёт Мирей Матьё, владелец явно любитель классики рождественских песен,— а потом делает глубокий вдох и тянет с витрины первый попавшийся кроссовок. На его носке изображён скрипичный ключ, но ей это мало интересно — про себя она считает минуты до выхода с магазина, внезапно открывшего ей собственные — почти странные — желания. От них сложно избавиться. От них не хочется избавляться. Кьёка чувствует себя оглушенной и смущённой, до горящих щёк, и надеется, что сможет спокойно смотреть Яомомо в глаза, когда та вернётся с кассы. И смотреть правда получается, особенно если на выходе натянуть повыше шарф и прикрыть лицо, но фантазии никуда не уходят. В них она ловит стопы сидящей Яомомо ладонями, проводит большими пальцами вдоль подъёма вверх-вниз, и слуха касается чужой тихий вздох. Кожа на ощупь мягкая и гладкая, кажется горячей, и Кьёка — наяву — поднимает глаза к небу, чтобы ещё раз выдохнуть. Яомомо рядом, Яомомо смотрит на неё, чуть щурясь, и теперь Кьёка надеется списать румянец на прохладу, но хватает воздух ртом, когда слышит: — Пошли ко мне? — оборачивается, а Яомомо поправляет ворот пальто, прячет в нём раскрасневшийся нос, и глаза у неё по-прежнему блестят. — Хочу... твоего совета по поводу образа. Знаешь, ты выбрала очень классный смокинг, и... С безупречным вкусом Яомомо это звучит как откровенный предлог зайти. Да что там — он и есть. Кьёка сглатывает. Взгляд выцепляет над головой Яомомо яркий плакат, кричащий о том, что Рождество — праздник парочек, и в голове всплывают прежние мысли. Низ живота скручивает короткий горячий спазм, она облизывает губы и натягивает шарф почти до ушей. И не отказывается. ... Отказаться было бы глупо. Как перечеркнуть желаемое, развернуться прочь на полпути к нему. Пойти на это Кьёка была не готова, собиралась — говорить с Яомомо, признаваться ей в давно наболевшем, и от предвкушения и волнения у неё щемило сердце. Теперь сердце, по ощущениям, где-то в горле — трепещет, а она ничего не может с собой поделать. Потому что Яомомо прямо перед ней, без вечернего платья и туфель, но во всё той же рубашке с юбкой, практически нависает сверху. Она вся красная от смущения, из гладкого хвоста выбилось несколько прядей, а покачивающийся медальон задевает подбородок Кьёки, но та этого почти не замечает. Слов нет, во рту сухо, а в низу живота снова жарко тянет, потому что она прекрасно понимает, что будет дальше. Когда Яомомо склоняется ниже, опираясь ладонями о спинку дивана по обе стороны от головы Кьёки, когда касается носом носа, глядя глаза в глаза — всё очевиднее некуда. Кьёка с трудом сглатывает и сдавленно шепчет: — Яомомо... давай... встречаться? Блеск глаз напротив становится ярче, и улыбка звучит даже в голосе: — Конечно, — а потом Яомомо всё же накрывает её губы своими. Целует неловко и немного торопливо, но Кьёке горячо от этого, она приоткрывает рот и подаётся навстречу, скользнув ладонями по чужим бёдрам и ниже, ниже — до самых щиколоток. Яомомо как раз ёрзает, садится ей на колени и вжимается грудью в грудь, и только тихо смеётся в поцелуй, когда Кьёка кончиками пальцев очерчивает выступающие косточки и нежно гладит стопы. Сердце грохочет барабаном, подёргивающиеся разъёмы обвивают Яомомо, а потом ныряют ей под юбку — удержаться сложно. Смех обрывается коротким вздохом, Кьёка ловит его губами — и теперь целует сама. Проникает языком в чужой рот, ведёт им по языку Яомомо, и внутри всё замирает, когда та отвечает и прикрывает глаза ресницами. Кьёка будто пьяна — мир кажется затуманенным, перед ней — лишь Яомомо, и в эту секунду это самое важное. Та, которая не отталкивает, когда Кьёка ласково обхватывает её стопы ладонями, большими пальцами гладит щиколотки, а разъёмами осторожно задирает юбку повыше. Только подрагивает, эту дрожь Кьёка ощущает всем телом, но и не думает прекращать или отстраняться — потому что руки Яомомо скользят по её собственной спине, тянут вверх рубашку и обнажают полоску кожи. И прикосновение к ней тонких пальцев — как разряды тока. Кьёка тонет в ощущениях, наслаждается ими. Голова идёт кругом, в паху горячо, и проходит ещё несколько томительных минут прежде, чем они меняют положение на горизонтальное. Яомомо откидывается на диванных подушках, тяжело дыша, и оставшиеся без резинки волосы окружают её голову чёрным ореолом. Кьёка любуется её пылающими щеками, нежно поглаживает их, ведёт ладонями ниже, ниже, по груди и начинает расстёгивать пуговицы на рубашке. Не удержавшись, сразу приникает губами к обнажившимся ключицам, задевает цепочку медальона и вздрагивает, когда в волосы вплетаются чужие пальцы. Яомомо бережно обнимает её, целует в макушку и смущённо шепчет: — Люблю тебя. Кьёка вспыхивает сильнее, будто искра. Прихватывает кожу на ключице губами и глухо, нежно шепчет в ответ: — И я тебя, — и разъёмы, повинуясь её эмоциям и желаниям, обвивают ноги Яомомо вокруг щиколоток, ненавязчиво, но настойчиво тянут вверх. Яомомо смеётся, чуть царапает ногтем Кьёку за ухом и обхватывает её бёдра коленями, сжимает. Говорит: — Не думала, что можно их использовать... так, — а сама задирает рубашку Кьёки ещё выше второй рукой и начинает возиться с застёжкой бюстгальтера. Кьёка смущённо фыркает, приподнимается, возвращаясь к пуговицам. Мелкие, те скользят между пальцев, но постепенно поддаются, и полы рубашки Яомомо медленно расходятся в стороны, открывая взору кружевной лиф. Вышитые на нём розы кажутся не пошлыми, а даже милыми, думает Кьёка, выпрямляясь, чтобы обнажиться по пояс. Так она и говорит Яомомо, снова приникая к ней, а та в ответ посмеивается и кладёт ладони Кьёке прямо на лопатки. Греет теплом в противовес прохладе, идущей откуда-то от окна, и это мучительно хорошо. Точно так же, как Кьёка подаётся вперёд за новым поцелуем, а отвердевшие соски задевают шероховатое кружево чужого лифа. Точно так же, как Яомомо скользит ладонью по её спине вниз и гладит между ног сквозь ткань штанов. Именно тогда их прерывают. Трель мобильного телефона разбивает ощущение нереальности, как брошенный камень стекло. Кьёка вздрагивает от неожиданности, ощущая, как по позвоночнику прокатывается волна холода, и резко садится. Разъёмы нервно дёргаются, щёлкают по обивке дивана над головой Яомомо, и та тихо, откровенно разочарованно выдыхает и садится следом, чтобы тряхнуть головой. Хмурится, тянется к мобильному телефону, брошенному на столе, и коротко смотрит на экран. Хмурится сильнее, но нажимает кнопку и отвечает: — Да? Креатив слушает. Румянец ещё не сошёл с её щёк, на плечах и ключицах — несколько красных пятен, оставленных Кьёкой, но Яомомо всё равно выглядит строго. Даже собрано, и тон её звучит деловито и официально. Кьёка замирает рядом, и любуясь, и с тревогой прослушиваясь к происходящему: судя по всему, в офисе Яомомо ЧП. Нужно всё бросать и бежать, но Яомомо сначала выслушивает сбивчивые — слышно даже на расстоянии — объяснения до конца, а потом ровно и решительно говорит: — Я скоро буду. Телефон напоследок мигает экраном и гаснет, и она прижимает его к подбородку, глядя перед собой. Делает два глубоких вдоха, садится строго прямо, а потом поворачивается к Кьёке, и выражение её лица из сосредоточенно-строгого становится виноватым. Яомомо откладывает телефон обратно, подаётся ближе и быстро целует Кьёку в губы, и та только и успевает, что прихватить её нижнюю губу в ответ. Возбуждение медленно истаивает, оставляя после себя ощущение пустоты и смущение, а от холода по обнаженной коже пробегает неприятный озноб. — Прости, — говорит меж тем Яомомо, — в офисе проблемы. Это по делу, которое, как мы думали, уже почти закрыто... а тут новые подробности, нужно срочно разобраться. Яомомо отводит взгляд в сторону, поправляет лиф и поднимается на ноги. Начинает застёгивать рубашку, и Кьёка, щёлкнув разъёмами себя же по коленям, встаёт следом. Подбирает с пола свой бюстгальтер и рубашку и начинает одеваться, но и оставлять всё так — в неловком тяжёлом молчании — не может. Говорит: — Расскажи больше. Может, я смогу помочь? Запрошу в офисе свежую информацию по нашим сводкам, если нужно — и подмогу. Мы же в соседних районах, можем сработать оперативнее вместе. Яомомо поднимает на неё глаза, прикусывает нижнюю губу. Колеблется, но Кьёка, придерживая полурасстегнутую рубашку на груди, второй рукой ловит её пальцы и сжимает. Спустя мгновение не удерживается и подносит их к своему лицу, чтобы поцеловать и тише добавить: — Я всегда тебе помогу. Тогда Яомомо снова кусает губу, но Кьёка чувствует, как она наконец-то стискивает её пальцы в ответ. Произносит: — Спасибо, — и неловко улыбается. Сердце Кьёки предательски ухает куда-то в пятки — вообще не вовремя! — но она справляется с собой и тянет Яомомо в сторону прихожей. Они заканчивают одеваться уже на ходу, хватают с вешалок верхнюю одежду, и Кьёка набирает номер Искрящегося, параллельно пытаясь поправить шарф. На выходе из квартиры бросает взгляд на оставшуюся в прихожей коробку с туфлями — теми самыми, которые сегодня окончательно свели их друг с другом. Думает: как разберутся с делами, возьмут ещё один отгул взамен испорченного. Тем более что вот-вот наступит Рождество — праздник парочек, и хорошо бы провести его вместе в покое и тишине. Кьёка кивает своим мыслям. Ободряюще пожимает руку Яомомо, и они вместе торопятся в сторону её офиса.