Просто так

Ванечка красивый. Мирон, когда видит его в первый раз, цепенеет на секунду, а потом ещё на одну и так минуты на три в общей сложности. То, что он видит, — ну типа вау. Ну типа поэтично. Ну типа пиздец. Слова пропадают, да и вообще. Мирон — балабол по своей природе, рта не может открыть. Исключение, когда Ваня проводит руками по волосам, ерошит их, у него прядки торчат в разные стороны — и всё это, только чтобы смущение и неловкость скрыть, — у Мирона слегка отвисает челюсть. А с Ваней и не надо много говорить — он этого не требует, он вообще человек не такой. Ваня улыбается аккуратно, закидывает свои кости на что-нибудь мягкое, — кресло, диван, кровать — хм, блять, — и слушает, кивает башкой, иногда вставляет пару слов, если с чем-то не согласен. Иногда. Мирон замечает, что не иногда. Ванечка ворчливый. Ваня весь мозг вынесет, если ему что-то не так, если не нравится. Перед камерой, не перед камерой — Рудбою становится похуй. В нём просыпается ворчливая старушонка, которую Мирон хватает за руку и тащит подальше от всех. В укромное какое-нибудь местечко. В закуток метр на метр, в котором ни выдохнуть порознь, ни вдохнуть — грудь прижата к груди, и рожи пиздец как близко. Мирон его дыхание чувствует — сигареты, жвачка, пивас. Примитивный такой наборчик. Говорит, говорит, говорит — его постепенно рядом с ним отпускает: слова складываются во что-то дельное, красивое — тут по Ваниным глазам видно, по тому, как он слушает, губы кусает и перестаёт злобно пыхтеть. Вслушивается, понимает, принимает. Евстигнеева отпускает тоже. Ванечка вспыльчивый. Мирон уже даже не помнит, сколько раз у него грохотало в ушах: Рудбой сваливал, хлопнув дверью так, что Окси вздрагивал. Он вроде не ссыкло, вроде привык, но всё равно однохуйственно. Мирон не считает, сколько раз вытаскивал взбесившегося Ваню из случайных компаний, где и рёбра пересчитать могут и мордашку красивую раскрасить. А Мирону жалко. Мордашку. Уж больно нравится она ему. Он не говорит, но по нему, блять, видно. «Простите, извините», пока Рудбой едва не тычет пальцем какому-то устрашающему типу в грудь, зазывая проблемы себе на задницу. Мирон сдерживается. Мирон считает в уме до десяти. Мирон за шкирку тянет его в тачку. И сразу хорошо становится, спокойно. Сердце перестаёт так бешено стучать, хотя адреналин внутри продолжает ебашить. Это страх потерять, что самое жуткое, или страх в травмпункте торчать до утра, а потом смотреть, как он татухи на гипс переносит ручкой и жалуется, что выходит хуйня. Окси смотрит на него — взъерошенного, нахохлившегося и сжимающего руки в кулаки. И тут же смех накатывает. Монстр. Его личное ручное чудовище. Бестолковое порой, но всё чаще уж слишком умное — когда не надо в основном. Ванечка уютный. В Мироне что-то оживает, склеивается, — в самом начале уродливо, но со временем получается так, что даже следов не видно, как новенький, — когда Ваня появляется. Ему и делать ничего не надо. Слоняется по его квартире, чипсы пихает в рот, ясен пень, крошит на пол, но Окси всё равно сидит в кресле и лыбу кулаком прикрывает. Черкает что-то в блокноте, наблюдая за ним. Вдохновляет. По кайфу. Без всякой травы, с одним только непутёвым сорняком, который хер отсюда вытащишь. Ваня такой — то здесь, то там прирастёт, и только за Мирона так крепко всеми корнями цепляется. Врастает. Ванька чувствует себя здесь как дома, даже Мирон не чувствует, — стены, просто стены, дождь не попадает и ладно, тепло и заебись, — а вот Рудбой чувствует. Он вещи свои здесь раскидывает, как тёлка переезжает — по чуть-чуть: то одно оставит, то другое. А Мирон и не против. Мирону не жалко для него ни полки в шкафу, ни целого сердца. Он разве что об бесконечные Рудбоевские провода от всякой хуйни запинается, того и гляди расквасит нос. Но это так — мелочи. Ваня ему чай заваривает. Вкусный. С травками, заваркой не из пакетиков — всё по красоте, чтобы Мирону спалось лучше. А Мирона и так рядом с ним вырубает: он тычется лицом в шею, вдыхает запах полной грудью, слышит размеренное дыхание, и никаких лишних мыслей не остаётся в голове, ни один кошмар не всплывает перед глазами. Просто спокойно. Так, как и должно быть. Ванечка любит на кухонной тумбе сидеть, болтать ногами и рассказывать что-нибудь новенькое. Что-нибудь новенькое сложно. Потому что все события в жизни резко становятся общими, а Мирон — биполярник, а не склеротик. Рудбой постоянно фыркает и бросает в Мирона чипсами, когда они становятся поперёк глотки, и желудок скручивает с голодухи. — А хули нормального-то ничего нет, блять? Жрать так охото. Мирон на это только глаза закатывает, потому что «закажи себе сам, уёбок». Ванечка заботливый. Когда Мирона в бараний рог от безнадёги скручивает, и он лежит на кровати, сутками глядя в потолок, Ваня просто рядом. Без слов, которые не помогают. Без обид, когда его нахуй шлют. Без жалости, которая Мирону нахуй не всралась. У Окси даже в такие дни телефон разрывается, а он ответить не может, ему от противной трели звонков об стену убиться хочется — Ваня не даёт. Вырубает мобилу и засовывает подальше, чтобы глаза не мозолила, чтобы на роже Мирона испуга не было, чтобы его от паники не трясло, от собственной неполноценности, уёбищности — и чего-то ещё из того, что он там Рудбою втирает, когда в настроении шевелить языком. Он Мирона обнимает. Крепко. Потому что никуда не уйдёт, даже если погонят ссаными тряпками. Он Мирона жрать заставляет. Пить. На эти кости ведь и так смотреть страшно. А дальше-то… просто в пизду. Даёт курить под присмотром на балконе и радуется, улыбается одними уголками губ — он ведь знает, как Окси нравится, когда в рожу ебашит тёплый ветерок — это типа приятно. Голова остывает, мозги проветриваются. Ваня тут, если надо. И если не надо тоже. Ваня ему на челюсти давит, заставляя рот открыть, по рукам бьёт, садится сверху, чтобы не брыкался, когда пихает таблетки в рот и зажимает его ладонью. Мирон кусает со всей дури, шипит. Он таблетки пить не хочет, не доверяет им, и Ване в такие моменты тоже не доверяет. У него страх в глазах и бешенство загнанного в тупик раненого зверя. Как? Что? Но если… Но Ваня-то знает — надо. Без этого ведь никак. Ванечка грозный. А ещё он — долбоёб. И Мирон не стесняется ему об этом говорить, поливая разодранные кулаки перекисью. Ваня же в ответ улыбается, морщится и на Мирона смотрит так, будто он его личный обезбол. И как минимум с похмелья. Ну сказочный же ебанат, что тут ещё скажешь? При Ване на Окси залупаться — это всё равно что перед быком махать красной тряпкой, а потом удивляться, что человеку конец — одни кишки остаются. Мирона первые пару раз это забавляет, даже льстит, а вот сейчас нихуя — терпение лопается. Ванька из-за любой хуйни бесится и на дыбы встаёт, готовясь рвать глотки. Глянет кто-то не так, спизданёт что-то не то, а Рудбой уже рядышком, и от него агрессией несёт — далеко не пассивной. — Ну вот сколько раз тебе ещё повторить, что надо говорить, а не кулаками махать, а? Мирон специально льёт много на самое болючее место и руку держит крепко, пока Ваня дёргается и шипит — подуть хочет, но перехочет, блять. — Да хули мне с ними говорить, мне тебя хватает. Мирон недовольно цокает языком. Вот ведь бестолочь. Ванечка громкий. Мирон ему рукой рот зажимает. Для Окси его стоны слаще сахара и приятнее похвалы за «Горгород», но на часах три ночи, и соседи явно будут не рады. Ваня тоже не рад — его тут в правах ущемляют, но Мирон его вовремя целует за ушком, и в целом закрытый рот не такое уж говно. Ваня дышит сбивчиво, сам толкается Мирону в кулак, потому что слишком медленно, слишком плавно, а хочется больше и большего, чтоб эмоциями захлестнуло, и голову от удовольствия снесло. Мирон его целует. Раздвигает губы языком и сразу толкается глубже. Ему отвечают охотно, с рвением, ногтями за спину цепляются и медленно вниз ведут, оставляя белые полоски. Рудбой его царапает — нравится ему так, он как котяра лапы не контролирует, показывает — охуенно, мне охуенно, Мирон. Окси его кусает, за губу нижнюю тянет и рычит, потому что Ванька под ним пиздец какой хороший — растрёпанный, взмокший, раскрасневшийся, потому что не может полностью себя отпустить — сдерживается, ёрзает, пытается быть тише. Рука в смазке по члену хорошо скользит: Мирон двигает ей быстрее, чем раньше, резче, сжимая пальцы в плотное кольцо, замедляется иногда или вообще останавливается, наблюдая, как Ваня сглатывает и губы дует обиженно. Забавный такой, что пиздец. У него как будто леденчик отняли или вообще что посерьёзнее. Окси обводит большим пальцем головку, наслаждаясь тем, как Ваня в его руках дрожит. Смотрит. Ванечка хороший, и Мирон его за это любит. Или не за это. За многое он Ваню ценит, а любит, как и все, просто так.