Sleeping on the roof

День рождения барда всегда сопровождался для Геральта головной болью. С каждым годом список возможных подарков уменьшался, оставляя ведьмаку скудный, а впоследствии и вовсе исчезнувший выбор. Новый кафтан, струны для лютни, красивые безделушки, вроде золотых и серебряных перстней — все это уже было, грозясь замкнуться в порочный круг бездумного повтора. И хотя Геральт не входил в число творческих любовников, пытающихся удивить свою вторую половинку чем-то невообразимым, была какая-то отрада в сияющем от детского предвкушения лице, в непоседливых улыбках, расцветающих от одного вида неловко обернутой бумаги. И Геральт, не отдавая себе отчета, старался поддерживать эту традицию. Поднявшись на рассвете, ведьмак тихо выскользнул из мятых простыней и оставил еще посапывающего барда предаваться сладким, не обремененным заботами сновидениям. У Геральта впереди было несколько часов, чтобы успеть сделать задуманное. Сначала он намеревался совершить обход по магазинам в поисках подарка и чуть позже заглянуть на рыночную площадь. Вторая часть плана была простой и не обещала занять много времени. Что же касалось первой… Геральт шел вдоль городских улиц, напряженно осматривая пестрящие всякой всячиной витрины. Бойкие торговцы с азартом подзывали к себе мимо проходящих зевак, но все их старания удостаивались лишь скупого вздоха ведьмака, понимавшего, что все, что они предлагали, уже когда-то занимало главу в истории их с Лютиком отношений. Батистовые платки, часы на цепочках, наборы гребней для волос… Геральт покачал головой. Нужно было что-то особенное. Разочарованный бесплодностью поисков, он уже собирался свернуть на другую улицу, как на одном из поворотов внимание его зацепила красочная, увитая резьбой надпись — «Бальзамы и ароматы мадам Анри». Задумчиво хмыкнув, он остановился напротив узорчатых стекол и принялся рассматривать выставленное на продажу содержимое. В деревянных коробах покоились склянки самых разных цветов — тут были и зеленые, отдающие свежими травами, и синие, напоминающие морской бриз, и даже красные, призванные помочь в любви и разящие душным розовым ароматом. Неискушенный взгляд разбегался от представленного ассортимента. Хозяйка, некоторое время наблюдавшая за неловко топчущимся перед входом ведьмаком, выглянула из-за двери и приветливо улыбнулась. — Милсдарь, что же вы стоите? Заходите внутрь, я вам все покажу-расскажу. Авось что-нибудь приглянется, — прощебетала она и отошла в сторону, приглашая Геральта войти. Ведьмак замялся — не каждый день он посещал подобные места — но все же поборол стеснение и переступил порог. В ноздри тут же ударил букет сливающихся друг с другом запахов — пряный шафран, терпкий бергамот, звучащие наперебой цитрусы и явственный, тянущийся шлейфом сандал. Геральт терялся от многообразия ароматов, сбивающих чуткий нюх с ориентира. Куда он ни бросал взгляд, всюду его окружали настойки, духи, цветочные масла, от изобилия которых голова шла кругом. Тем временем женщина любезно водила его вдоль уставленных флаконами полок, с энтузиазмом поднося к измученному носу ведьмака очередную смесь. — А вот это — «Июньский вечер», ваниль с легким налетом амбры и щепоткой лесных ягод. Очень по-летнему и подойдет абсолютно любой даме, — говорила она, покачивая в ладони мерцающую жидкость. — Хотя… нет, давайте я вам лучше покажу свою новинку — таких чудесных ирисов вы точно еще нигде не слышали… Спустя еще пару предложенных ароматов, Геральт вообще перестал различать какой-либо запах. Что «Дождливое свидание», что «Красавица на охоте», что «Грушевый смех» — все звучало для него одинаково, и хозяйка, очевидно заметившая безмолвное смятение посетителя, сжалилась и перестала пичкать его новыми запахами. — Прошу прощения, милсдарь. Иногда я так увлекаюсь, что начинаю показывать все подряд и совершенно забываю о нуждах самого покупателя. А я уверена, у вас имеются и свои пожелания. Какой бы вы хотели приобрести аромат? Вечерний, дневной? Что-нибудь потяжелее или же наоборот полегче? Геральт растерянно смотрел на бесчисленные вокруг сосуды, понимая, что совершенно безнадежен. Неприхотливый, он не придавал особого значения тому, как пахнут другие люди — от него самого зачастую разило гнилью и смрадом убитых чудовищ, и даже ванные процедуры, регулярно устраиваемые Лютиком, не всегда помогали выветрить приставшую вонь до конца. Ведьмак был экспертом во всем, чего касалось дыхание смерти — будь это слизь утопца, разъедающая нюх своими болотными испарениями, зыбкий прах рассыпающихся костей полуденницы или же прогорклый жир гулевой падали. Но в том, что можно было бы назвать хоть малость приятным обонянию, Геральт оставался несведущ. — Что бы вы могли посоветовать тому, кто ничего в этом не смыслит? — покорно сдался он после утомительных размышлений. Хозяйка улыбнулась и, скрестив руки на туго затянутом корсете, заговорщически склонила голову. Золотистые кудри ее переливались на свету, как стеклянные баночки, заполнявшие каждый свободный уголок небольшой лавки. В карих глазах застыли искорки неозвученного смеха. — Если вы затрудняетесь ответить, то у меня есть решение — давайте я смешаю духи персонально для вашей возлюбленной, а вы мне ее опишите и скажите, с чем она у вас ассоциируются, чтобы мне было легче работать. — Я… — протянул ведьмак, застигнутый врасплох предложением хозяйки. — Даже не знаю. — Будьте смелее, не стесняйтесь! Нас здесь все равно никто не услышит. Геральт оглядел пустое помещение, тяжело вздохнул и, как бы предаваясь своей незавидной участи, промолвил: — Она… — он нервно сглотнул — говорить о Лютике в женском лице было непривычно. — У нее голубые глаза, темные волосы цвета каштана, звонкий, певучий голос, — он на секунду замолк, вспоминая еще не явленные свету детали. — Еще у нее тонкие руки… с грубыми кончиками пальцев. От лютни. — Ох, так она бард? — знающим тоном произнесла женщина. — Можно и так сказать. Она часто поет, еще чаще улыбается и смеется. Грусть на ее лице — редкий гость, — уголки его губ невольно дернулись вверх. — Она напоминает мне солнце, игривый мягкий ветер и… дом. Дом, в окнах которого всегда горит свет, независимо от того день на улице или ночь. Как спасение для тех, кто сбился с пути. Геральт чувствовал, как в груди его плещутся теплые волны. Он редко кому говорил о своей привязанности, а если и решался упомянуть, то делал это вскользь, скупясь на подробности. Теперь же рассказ его был полон давно таящейся нежности, от которой сердце сладко сжималось, лишь усиливая любовь к ничуть не взрослеющему смутьяну. Хозяйка внимательно его слушала, изредка кивая, как бы ободряя и побуждая продолжить. Когда Геральт закончил, она провела пальцем по крашеным губам и, уставив взгляд в потолок, стала что-то тайно шептать себе под нос. — Верхние ноты легкие, цветочные, средние же… гранат? Нет, слишком ярко. Нужно что-нибудь мягче… — вдруг глаза ее засияли озарением, и она, воодушевленная пришедшей мыслью, радостно посмотрела на ведьмака. — Я знаю, какая будет формула у ваших духов, милсдарь! Дайте мне немного времени, и я все приготовлю. Геральт хмыкнул, и женщина, довольная его немногословным согласием, тут же исчезла в ближайшей кладовке. За дверьми раздался стеклянный звон вперемешку с приглушенным шорохом платья. Через пару мгновений хозяйка вышла, неся в руках миниатюрные бутыли, растения и приспособления, чем-то напоминающие алхимические. Она расположила ингредиенты на небольшом столике и, глубоко вздохнув, принялась за дело. Геральт тихо наблюдал за сосредоточенной работой со стороны, поражаясь тому, как ловко женщина смешивала одну эссенцию с другой, открывая у запаха новую, доселе неслышимую грань. Руки ее порхали от склянки к склянке, измеряя объем, перегоняя истолченные ступкой лепестки через стеклянный куб — как у виртуоза, рождавшего из хаотично разрозненных звуков известную ему одному мелодию. Когда процесс создания подошел к концу, хозяйка триумфально улыбнулась и перелила готовую смесь в хрустальный флакон, напоследок закупорив изящной с инициалом крышкой. — Готово, милсдарь! Я смешала несколько весьма любопытных запахов, которые, как мне кажется, прекрасно подходят описанию вашей избранницы. Однако… — глаза ее хитро сузились, — Я не скажу, что именно я использовала в приготовлении духов. Пускай это будет сюрпризом. И для вас, и для нее. Геральт удивленно смотрел на хозяйку, пока та тщательно упаковывала аромат в обитую бархатом коробочку. Заметив его недоумение, она помахала ладонью и с напускной строгостью приложила к устам указательный палец. Успокоенный этим забавным жестом, ведьмак улыбнулся и решил, что если он доверился этой чудной женщине ранее, то почему бы не быть последовательным до самого конца? — Я взяла сосуд побольше, чтобы хватило надолго. Смею предположить, ваша дама любит пользоваться такими вещами. — Боюсь, она не такая расточительная, — с неясной тоской произнес ведьмак. Хозяйка — слишком проницательная в малейших деталях и изменениях — подняла голову и сочувственно посмотрела на Геральта. — Издавна считалось, что запах обладает магическими свойствами, — загадочным тоном начала она. — Я хоть и не чародейка, но в таком разбираюсь, уж поверьте. Каждый элемент, использованный в приготовлении, играет свою роль. — Как в эликсирах? — думая о своем, подхватил ведьмак. — Почти. Видите ли, главное чудо заключается в том, что никогда не знаешь, какой эффект произведут те или иные духи. На каждом они раскрывается по-своему и каждому являют особую силу. Даже при четком авторском замысле. — И какая же сила тогда досталась моему аромату? — он ясно видел, что хозяйка хотела его от чего-то утешить, и решил подыграть ей. В конце концов, не пристало ему предаваться смутным воспоминаниям. Особенно в такой день. — Я думаю… — поколебалась она на мгновение. — Я думаю, это возможность услышать и понять то, что ранее казалось недоступным. Способность решить старые проблемы, укрепить пошатнувшуюся веру… и, хотя ожидать можно чего угодно, если то, что я загадала, сбудется в действительности — значит, моя работа выполнена не напрасно. Геральт слушал ее со снисходительной иронией. Если бы все было так просто, и душа другого раскрывалась так же легко, как замкнутый в бутылек запах. Возможно, тогда ведьмаку было бы легче понимать окружающий мир. И Его. — Вот как? Что же, благодарю вас, мадам… — Анри, — сказала она, подмигивая ему. — Наследница известного рода парфюмеров из Скеллиге и… ох, чуть не забыла! — ладонь ее озабоченно взметнулась к румяной щеке. — В нашей традиции давать каждому аромату название — такое, чтобы отображало настроение, было уникальным, не похожим ни на что другое. Но ваше описание меня так тронуло, что я решила предоставить эту честь вам, — она протянула ему изящно упакованный флакон и улыбнулась. — В конце концов только влюбленный может дать имя своим чувствам. Геральт расплатился, забрал покупку и, смущенный противоречивыми мыслями, вышел из лавки.

***

— Куда ты меня тащишь, Геральт? — с веселым возмущением причитал бард, хватаясь за спадавшую от быстрой ходьбы шапочку. — Или зрение с возрастом меня подводит, или это действительно не слишком подходящее место для романтического ужина. — Терпение, — сказал ведьмак и, взбираясь по дряхлой лестнице, протянул Лютику ладонь. Бард с опасением схватился за чужую руку и, будучи поднятым сильным рывком, оказался наверху. — Черт, Геральт… Они стояли на крыше внушительного семинарского здания, с высоты которого открывался захватывающий вид: сбитые в скученный ряд домишки отсюда казались крошечными, а зеленые сады, поражающие своими вековыми кронами, устилали землю, как густой ковер — лишь редкие верхушки храмов выбивались из этого буйства красок, пронзая небо стремящимися ввысь шпилями. Скользящие же по зареву птицы вырисовывались черными точками, кружа в воздухе ярким беспорядочным вихрем — то взвиваясь к опаляющим лучам, то, словно обожженные ими, плавно ныряя в розовую тень облаков. Лютик взглянул на распростершуюся перед ним картину и, крепко сжав край рубахи, обернулся к стоящему поодаль Геральту. Взгляд его был полон непередаваемого обожания и по-детски искрящейся радости. Реакция, которая умилила даже собранного ведьмака. — Не стой, как столб, идем есть, — позвал его Геральт и стал раскладывать угощения на облаченные в покрывало черепицы. В руках у него мелькали буханки свежеиспеченного хлеба, баночки с вареньем, небольшой кружок сыра и — главный деликатес вечера — туссентское вино. Геральт обошел ради него все лавки и уже почти сдался, но в конце концов нашел бутылку у одного очень богатого и не менее заносчивого купца. Несмотря на упертость последнего, ведьмаку удалось выбить себе неплохую скидку, отчего желание осушить справедливо заслуженную награду только усиливалось. — Не ожидал я от тебя такого приема, дружище! — присаживаясь, воскликнул бард. — Ты мне это говоришь изо дня в день, — сухо заметил Геральт, открывая плотно закупоренное вино. — Не ведьмак, а сплошной сюрприз — как тут удержаться, — с надутыми губами произнес Лютик и через секунду залился звонким смехом. — Иногда я правда не понимаю ход шестеренок в твоей белой башке… — Взаимно. Однако я думал, ты презираешь рутину, — усмехнулся Геральт и протянул менестрелю наполненный кубок. Пальцы их соприкоснулись. Ведьмак задержал взгляд на рдевшем от смущения барде — на уложенных, поблескивающих в закатных лучах локонах, на роскошном, шитом золотой нитью кафтане, который бард надевал только по случаю великих праздников, на васильках глаз, чарующих своей пронзительной синевой. Лютик был красив, и Геральт не скрывал своего восхищения. — Когда-нибудь я перестану удивляться твоим причудам и странностям нашего тандема. Кто знает, какими мы будем через пять, десять лет… Однако не будем портить атмосферу грустными размышлениями и, — торжественно поднял бокал Лютик, — Выпьем за ломоту в костях, новый набор морщин и седины, которых у меня, к счастью, пока нет! Винные кубки со звоном чокнулись и, синхронно разойдясь в стороны, коснулись жаждущих губ. Ведьмак медленно потягивал напиток и наблюдал за блаженным выражением лица напротив. Казалось, бард достиг пика своего счастья. Тогда Геральт решил, что пришло время — отставил осушенный кубок и достал заветный сверток. При виде красочной упаковки глаза Лютика засверкали, как у ребенка, украдкой подглядевшего долгожданную игрушку. — Это мне? — подрагивающим от восторга голосом пролепетал бард. Аккуратные руки его стали бережно, слой за слоем, раскрывать шуршащую бумагу, пока не наткнулись на плотный короб. Он радостно огляделся на ведьмака и, затаив дыхание, легким движением откинул крышку. Внутри бархатной отделки поблескивал изящный флакон с золотистым, увитым атласной лентой, колпачком. — Это… — Лютик принялся завороженно разглядывать переливающийся в тающем свете бутылек, нежно, дабы не разбить, покачивающийся в ладони. — Неужто аромат? — Он самый. Еще и выделанный лично для тебя. — Шутишь? — ахнув, округлил глаза менестрель. — А чем он пахнет? — Понятия не имею. Автор сего творения сказала, что то — сюрприз. — Если это и сюрприз, то лучший в моей жизни, — улыбнулся Лютик и взвел глаза к небу. — Лучший, конечно, после нашей первой ночи в конюшне, когда ты меня долго и страстно име… — Хватит болтать, открывай уже. Прерванный ведьмаком, Лютик нагло ухмыльнулся и, более не растягивая желанный момент, откупорил флакон и вылил на запястье пару капель. Между ними тут же раздалось благоухание, утонченнее которого ведьмак еще ничего в своей жизни не вдыхал. — Какой славный запах! — восторженно отозвался бард и принялся ловить повисшие в воздухе ноты. — Я чую мускус, мягкий флердоранж и… — Ландыши, — сказал Геральт, поймав за хвост последний аккорд. Аромат действительно подходил натуре барда — вначале раззадоривающий обманчивой прохладой, он постепенно раскрывал свои краски и перетекал в теплую, льнущую к нежной коже тень. Гармония, мелькающая в цветочных переливах, звучала бодро и вместе с тем до невозможности притягательно. Как солнечный зайчик, заскочивший из орошенного влагой сада в согретую комнату. Словно попавший под чары провидения, ведьмак схватил чужое запястье и жадно мазнул кончиком носа по бьющейся жилке. — Он тебе идет. Очень. Геральт коснулся губами надушенной кисти и, запечатлев на ней чувственный поцелуй, прижался к ребру ладони небритой щекой. Лютик молча наблюдал за разворачивающимся действом, точно боялся нарушить хрупкость момента. Некоторое время они сидели в тишине, не решаясь расцепить опустившуюся, невыразимую словами близость. Однако сентиментальный нрав вскоре одержал верх, и Лютик, резко подавшись вперед, кинулся ведьмаку на шею. — Спасибо, я… никогда этого не забуду. — С днем рождения, Лютик, — улыбнулся Геральт, хлопая по спине жмущегося к нему менестреля, и натужно прохрипел: — Эй, ты же меня так задушишь. Не хотелось бы мне пасть от руки странствующего барда. Лютик усмехнулся и игриво оплел пальцами шею ведьмака. — А по мне, вполне достойная кончина. Умереть в руках любимого — что может быть лучше? — Ну, хотя бы вечер в горячей ванне, желательно в окружении фигуристых обнаженных девиц… — Не дразни меня, — лукаво произнес менестрель и с собственническим напором примкнул к чужим губам. — А то последний твой вздох достанется мне. Слово даю. Лютик выпустил ведьмака и, вдохновленный какой-то мыслью, стал рассказывать другу о событиях минувшего дня. Остаток вечера они провели за веселыми разговорами, сытной трапезой и любованием клонящимся к горизонту светилом. Когда же цепь лиловых облаков слилась с чернильной мглой, а на небе жемчужиной воссиял месяц, Лютик обмяк и привалился к могучему плечу. — Ты просто обязан познакомить меня с этой прекрасной мадам Анри. Духи так хороши, что я готов посвятить им балладу. И даже не одну, — пьяно водил рукой по воздуху менестрель, точно пытаясь поймать след убегающего в ночь флера. Геральт заметил, что запах никуда не делся — лишь стал нежнее, окутывая их невесомой, едва уловимой вуалью. — Думаю, она удивилась бы вашей встрече, — неловко заметил ведьмак. — Конечно, она ведь и понятия не имела, что готовила духи для самого маэстро Лютика — знаменитейшего трубадура — на Севере и на всем Континенте! — Ну ты это хватанул, конечно. — Как будто ты со мной не согласен, — обидчиво буркнул поэт и, вдруг о чем-то задумавшись, поинтересовался: — Слушай, а как называется этот аромат? Я не поверю, если такое дивное создание осталось без имени. Геральт задумчиво провел ладонью по спутанным прядям. — Анри… дала право наречь его нам. — Точнее тебе. — Точнее мне, — признался ведьмак. — Раз так, Белый Волк, то я жду от тебя глубочайших поэтических изысканий, каких только достоин этот пречудесный флакон! — патетически воскликнул Лютик и принял драматическую позу. — Давай же, рази меня своим велеречивым даром! Геральт недолго поразмыслил и, решив, что хуже он уже вряд ли придумает, пробормотал: — Может… «Сон на крыше»? — Слишком прозаично, — со скукой протянул менестрель, удобно устраиваясь на чужой спине. — Хотя… должен признать, есть в этом доля очарования. У тебя редкое внимание к деталям, Геральт. Не такой уж ты дуболом, как принято у многих считать. — Надеюсь, стихи ты меня дальше не заставишь сочинять? — с усмешкой спросил ведьмак. Хвала Лютика, хоть и шуточная, всегда грела ему сердце. — Уволь, Геральт. Это дело настоящих мастеров. Внимай и слушай. Бард достал лютню — свою неизменную спутницу — и начал неспешно перебирать струны. «Сон на крыше Нежный ветер Разгоняет тени прочь…» Голос менестреля, вкрадчивый и тихий, обволакивал холодное пространство трепетным, как лиственный шелест, звучанием. Было что-то до боли меланхоличное в наспех сочиненной балладе, и Геральт, согретый теплом прислоненной к нему спины, глядел в даль звездного неба и внутренне изумлялся неуловимым сплетениям судьбы. Кто знал, что случай сведет его с бардом? И что они, некогда повстречавшиеся, отныне будут неразлучны? Ведьмак вспомнил, с каким пораженным видом и недоверием менестрель принял от него подарок на первый проведенный вместе день рождения. Геральт тогда смотался в соседнюю деревню и, в результате длительных походов вдоль торговых рядов, приобрел брошь — латунную, в виде соловья. Менестрель никогда ее не носил, отмахиваясь тем, что боится потерять столь дорогую обновку. И все бы ничего — только впоследствии так повторялось и со многими другими подаренными ведьмаком вещами. На недоуменные взгляды Геральта Лютик лишь таинственно улыбался и продолжал складировать щедрые дары на дно сундука. Словно сокровище, спрятанное от посторонних глаз и доступное ему одному. Геральт уже был готов смириться со странностями поэта, как однажды, после очередной бурной ночи, Лютик все же признался. Ведьмак до сих пор помнил дрожащий в темноте шепот: «Мир меняется каждый день, Геральт. Разражается война, или холера, или еще какой ужасный кризис. Гибнут люди, жизнь становится слишком быстротечной. Порой не знаешь, за что хвататься, поэтому берешь все, что удается зацепить — будь это сытный обед, комфортный вечер в трактире или тело прекрасной нимфы. Но даже это преходяще. Все, что мне принадлежит, кратко, мимолетно. И я уже к этому привык, научился не привязываться к чему-то надолго, а запавшее в душу — увековечивать в балладах. Но потом в моей жизни появилось нечто вечное. Неизменное, проходящее константой через все мои взлеты и падения. И я стараюсь сохранить это в тайне, надеясь, что мир в своем стремительном ходу не заметит. Это что-то, бесконечно для меня дорогое, я хочу защитить, подержать у себя, хотя бы еще немного… прости мне эту слабость» Тогда смысл этих слов оставался для него неясен. Но теперь, когда дуновения теплого ветра срывали последние остатки сладостного запаха, Геральт осознавал хрупкость, о которой говорил менестрель. И все же, в сердце его не было страха. Лишь какая-то твердая убежденность, что линиям, раз сошедшимся в одной точке, суждено идти вместе. До самого конца. — Лютик, ты не спишь? Бард нехотя разлепил глаза и вопросительно хмыкнул. — Повернись ко мне. Геральт взял хрустальный флакон и, выплеснув на руку пару душистых капель, провел ими по кончикам чужих скул. Затем раздвинул кружевной ворот рубахи, дотронулся палящей зноем кожи и, проделав незамысловатый путь вниз, спустился к шее, щекоча ключицы касанием благоухающих пальцев. Точно хотел утвердить что-то этим волнующим ароматом. Что-то, что не решался выразить словами. — Геральт, ты… — Запах начал выветриваться. Хочу подышать им еще немного. — Эй, попридержи коней, духи же не бесконечные! Ты все растратишь… — Не дергайся. Лютик сглотнул и, нежимый касаниями Геральта, пробормотал: — Если… если они тебе так нравится, я могу использовать их чаще. — Решил вдруг нарушить извечный обычай? — По твоей же вине, — усмехнулся бард, вдруг становясь серьезным. — Мне… не стоит бояться, правда? В синих глазах мелькнула тень печали. Такая редкая и оттого еще сильнее саднящая ведьмачье сердце. Он больше не мог притворяться. — Что такое, Лютик? Просто… расскажи мне. Не томи. Бард вздрогнул и спустя мгновение молча положил белесую голову себе на плечо, обдавая ту вновь обретшим силу ароматом. Ландышевый звон наполнил ночную прохладу. Лютик говорил запинаясь, надрывно, точно пытался выпустить давно лежащие на подмостках души чувства, но все не имел возможности, и теперь, когда завеса была наконец сдернута, затруднялся подобрать слова. — Жизнь моя всегда казалась… историей с очевидным концом. Никто мне не был указ, я не знал сожалений и считал, что мне подвластно все, что происходит вокруг. Я упивался сознанием себя, как странствующего творца, свободного от оков и удручающих связей… — он улыбнулся, притягивая к себе глубоко озадаченное лицо. — И потом со мной случился ты. Одинокий воинствующий волк с сердцем, что ценнее всех сокровищ мира. Прекрасный в своей нелегкой доле, великодушный в поступках, отдающий себя без остатка — ты был идолом для юного меня, и остаешься таковым по сей день. Но вместе с любовью к тебе во мне росло другое чувство. С годами оно становилось сильнее, затмевая прежнюю безмятежность. Встреча с тобой больше не казалась мне данностью. Она превратилась в нечто большее — в судьбу. Чудо, которое я по молодой легкомысленности отрицал. Но здесь, с тобой, я больше не мог противиться ее влиянию. Я не знал… не знаю до сих пор, как к ней относиться. Благоговеть, потому что счастье, даримое тобой, ни с чем несравнимо, или же проклинать, потому что я никогда не знаю, что случится с нами завтра? Куда заведет ее пагубная нить? Геральт слушал, затаив дыхание. Все эти долгие годы менестрель скрывал мучившие его страхи, улыбался, шутил, в то время как за кулисами своей привычной стороны вел ожесточенную битву. В безмолвии и в одиночку. — Почему ты не говорил мне об этом раньше? Ты ведь всегда рассказывал о своих проблемах — больших и малых… — Это другое, Геральт. Я не прошу тебя понять это, нет. Я и сам не до конца разобрался, что мне с этим делать. Это просто есть — вот и все, что тебе надлежит знать. Они на мгновение замолкли, оба терзаемые внутренними волнениями. Уязвимость, которую являл собой Лютик, обезоруживала, лишая ведьмака последних средств к наступлению. И все же, теперь у Геральта было что сказать. Словно подхваченные теплым ароматом, ноты звенели в голове, рождая нескладные ранее на язык слова. — Сколько лет мы уже вместе, Лютик? Сколько всего нам довелось пережить, изъездить трактов и дорог? Разные бывали времена, но пути наши никогда не расходились. Где бы я ни пропадал, каким бы не предавался трудностям, я всегда находил тебя. А ты, что клянешь себя ветреным пустозвоном, верно, не забывал про меня? Твои песни — тому свидетельство. И я бы сказал, что до сих пор судьба оставалась к нам благосклонна, однако… если течения ее вдруг подведут нас, я не спасую и встану ей наперекор. Потому что то, что имеет настоящую власть, заключается не в ней… — ведьмак взял чужую ладонь и приложил к широкой груди. — А здесь. Всегда было здесь. И никакая, черт ее дери, судьба не в силах этого отнять. Менестрель шумно вздохнул и, с истомой прикрыв глаза, слушал стремительный стук сердца напротив. Сердца, что кровоточило, переносило бесчисленные удары и все же, вопреки множественным преградам, оставалось верным ему одному. Геральт чувствовал — что-то изменилось. Он поднял взгляд на Лютика. На лице барда больше не было печали. Только кристальная уверенность и какая-то воздушная нега, придававшая чертам выражение нерушимого покоя. Будто для поднятия упавшего на плечи груза требовалось всего лишь… пары сказанных в нужное время фраз. Геральт не знал, стоило ли благодарить за это открытие аромат или же простое стечение обстоятельств, внезапно давших волю погребенным внутри мыслям, но теперь он знал цену сказанному. И силе, значившей порой много больше физической. — Понимаешь, что речь твоя сейчас заслуживает отдельной баллады? — вдруг с привычной веселостью произнес Лютик. Васильки глаз, раннее погашенные тенью тоски, вновь засияли озорным огнем. Огнем, к которому сокрытое веками золото стремилось, как зачарованный светом мотылек. Но биться в этот раз не пришлось. Дверь была открыта — оставалось лишь сделать шаг навстречу. Убедившись, что все вернулось на круги своя, ведьмак расслабился и позволил губам расплыться в теплой улыбке. — Разве ты не собирался посвятить ее духам? — А кто сказал, что я не могу совмещать? — усмехнулся бард и мягко поцеловал усеянный седыми прядями лоб. — Спасибо, Геральт. Никогда не принимал тебя за великого утешителя, но… теперь мне правда не страшно. Ты меня убедил, а это означает, что чем бы мы ни были связаны, я от тебя не отлипну, а в случае чего — лично достану из-под земли. Голыми руками. — Не надорвешься? — шутливо спросил Геральт. — За кого ты меня принимаешь? Я, может, мечом не машу направо-налево, но я ведь уже так много раз спасал тебя! — И то — правда. Менестрель не преувеличивал. Хотя нежные его руки не носили шрамов от рукояти клинка, а дух его стыл при виде любой, сколько-нибудь угрожающей твари, было у него свойство, превосходящее любые умения ведьмака. Слово, что теплее тысячи подвигов и мнимых завоеваний. — Видишь? Даже ты согласен, что бывает крайне редко, так что отбрасываем этот унылый тон и возвращаемся к празднеству! — провозгласил бард и вслед за тем протяжно зевнул. — Или заваливаемся спать, что тоже вариант. — Голосую за последнее. — То есть, сон тебя прельщает больше, чем я? Да еще и в мой день рождения? Я тебе это обязательно припомню, негодник, но… позже. Все это слишком утомительно, — потягиваясь, клевал носом Лютик. Геральт притянул барда в объятия, вдыхая ставший уже таким родным цветочный мотив. Укрытые мраком, они лежали на грубых черепицах и вслушивались в звуки ночи — будь то шорох голубиного крыла, бранный крик из жилого дома напротив или же тихая, не поддающаяся описанию трель, раздающаяся где-то вдали и в то же время запредельно близко. Но постепенно эти мелочи начали угасать, теряться в пленяющих сознание грезах. Хотелось забыться в этих текучих видениях, в их зыбкой, медленно подчиняющей себе власти. Там, в нетронутых реальностью краях, не было ни безжалостного в своем бегу времени, ни сковывающего сетью определенности места. Только тепло сплетенных воедино ладоней и вкрадчивый, таявший в ласковом дыхании звезд, аромат. И это рукотворное чудо было дороже им любого предназначения.