Трудности перевода

Вечерние пробежки Кацки любил больше утренних. Если утром нужно проснуться и разогреться для грядущего дня, то вечером можно расслабиться и бежать, ни о чем не думая. Переставлять ноги, размеренно вдыхая и выдыхая, ощутить, как скопившееся за день напряжение покидает тело... Солнце уже давно село, темноту разгонял белесый свет фонарей, возле которых роились насекомые. В наушниках звучала альтернатива, задававшая ритм, — у Кацки был специальный плейлист для вечерних и утренних пробежек, и музыка в них разительно отличалась. Чужое присутствие он не увидел, не услышал — почувствовал кожей. Кацки остановился и резко обернулся — по дорожке следом за ним бежал Тодороки. Волосы его немного растрепались, необожженую щеку припорошило румянцем, губы приоткрывались на выдохе, в остальном же он выглядел как обычно. — Двумордый?! Какого?.. — рявкнул Кацки, остановившись и вытащив один наушник. — Бакуго. Тодороки тоже остановился, окинул его пустым взглядом кошачьих разноцветных глаз, и Кацки передернул плечами, словно сбрасывал налипшую пленку. — Какого хрена ты бежал за мной? — Я просто вышел на пробежку. — Серьезно?! А другой дорожки не нашлось. — Мне нравится эта. — Мне она тоже нравится! Нравилась, пока на ней не появился ты! — Кацки обычно выбирал ее, потому что на ней редко кого можно было встретить, и чужое присутствие не давило на нервы. Сейчас же — гнев, которого и так за день собралось предостаточно, стал еще яростнее. — Проваливай и не мешай мне бегать. Тодороки чуть наклонил голову, став еще больше похожим на кота, который взирает на окружающий мир с царственным равнодушием. От этого взгляда Кацки заводился с пол-оборота. — Места достаточно, — сказал Тодороки, снова сунул в ухо наушник и неторопливо побежал. — Ах ты ушлепок! Как будто я дам себя обогнать!.. Кацки припустил следом, нагнал за секунды и победно ухмыльнулся. — Ха, если хочешь бежать со мной по одной дорожке, то твое место — позади. Вместо ответа Тодороки ускорился, и вот они уже бежали так, словно от этого зависели их жизни. Темнота калейдоскопом чередовалась с конусами света, которые лились из фонарей, воздух хлестал по лицу, обжигал легкие, будто Кацки оказался посреди лесного пожара. Он давно не думал о том, чтобы правильно дышать, не торопиться, скинуть напряжение — сейчас он хотел только не пустить Тодороки вперед, быть первым... К общежитию они примчались одновременно, остановились у ступеней, ведущих наверх, оба тяжело дыша. — Я выиграл, — прохрипел Кацки. Во рту пересохло, и он облизнул губы. Горло и легкие немилосердно горели, но это было малостью по сравнению с тем, что он обошел Тодороки. Тот стоял, согнувшись, опираясь ладонями о колени, и пытался восстановить дыхание. — Это не соревнование, Бакуго, — наконец выдохнул он, стирая словами радость победы, словно небрежным мазком кисти — идеальную картину. — И мы прибежали одновременно. О, конечно это было соревнование, что же еще. И двумордый, как всегда, умудрялся взбесить с полпинка. О чем Кацки не преминул заявить. — Бесишь, тупой придурок! Тодороки, наконец, выпрямился. Крыльцо перед входом заливал все тот же белесый свет, который вытравливал краски, приглушал их, словно сверху лились не фотоны, а пылинки. Порыв ветра дернул Тодороки за волосы, футболку, и зашуршал листвой дальше, оставив за собой след из гусиной кожи на взмокшей шее. Что-то новое, странное, промелькнуло во взгляде Тодороки, но почти сразу же выражение сменилось привычным равнодушием, которое неприятно липло к коже. Хотелось передернуть плечами, взмахнуть руками, рвануть к Тодороки, ударить — что угодно, лишь бы заполнить бесцветную пустоту. «Мне на тебя плевать», — вот что говорил этот взгляд. И наверное потому Кацки так реагировал. Но прежде чем он успел пошевелиться, Тодороки уже отвел взгляд и прошел мимо, ко входу. — Не смей заходить раньше меня! — заорал Кацки и бросился следом. Стоит ли говорить, что в тот вечер Кацки долго не мог уснуть, из-за кипевшего внутри бешенства?

***

Настроение на следующий день было отвратительным. Раздражало все: от безоблачно голубого неба и слепящего солнца, до фонового шума в кафетерии и огромной очереди. Распахнув дверь, Кацки окинул последнюю взглядом и мысленно пожелал всем сдохнуть. Да лучше голодным остаться. Кацки сунул руки в карманы и вернулся в класс. Как назло, там оказался только Тодороки, который сидел за своей партой и задумчиво смотрел на бенто. В желудке тут же заурчало, и Кацки стиснул зубы. — Хочешь? — спросил Тодороки. — Здесь нам обоим хватит. — Нет! Кацки плюхнулся на свой стул, и тот надсадно заскрипел. Уставился в окно — пичужка, весело щебетавшая на карнизе, с писком взмахнула крыльями и улетела. — Ты напугал ее, — сказал Тодороки, подтягивая соседний стул так, чтобы сесть напротив Кацки. — Двумордый, какого хрена?! — на этот раз Кацки не рычал — общее охреневание затмило остальные чувства. Тодороки уселся рядом и пододвинул Кацки бенто, в котором лежали несколько онигири, и сам взял одно. — Ты меня отравить решил? Тодороки нахмурился и поднял взгляд. — Они съедобные. — Да я уверен, что они съедобные, просто… Ты иногда такой дебил, что я просто не знаю… Ладно, хрен с тобой! — Кацки схватил онигири и откусил. Поморщился — они оказались довольно пресными, какими и должны быть, но, как и сказал Тодороки, вполне съедобными. — И хватит пялиться на меня, это жутко. Тодороки тут же отвел глаза и принялся за еду. Ели они молча, и Кацки размышлял, в какой момент его жизнь свернула куда-то не туда. Потому что как ни посмотри, но есть еду Тодороки было явно не в стиле их отношений. Да, Тодороки представил его другом перед Фуюми, но Кацки-то знал, что никакие они не друзья. Когда он прикончил три онигири, голод поутих, и Кацки сыто потянулся на стуле. — Передай сестре спасибо, было вкусно, — сказал он. Тодороки посмотрел на него из-под растрепанной неровной челки, дернул уголком губ, словно собирался улыбнуться, но передумал, и кивнул. — Спасибо. Небо все еще было ярко голубым, солнце — ослепительным, но настроение, упорно державшееся на отметке «всех убью, один останусь» медленно, но верно поползло к «ладно, живите».

***

Кацки ненавидел больницы, ненавидел ощущать себя слабым, ненавидел, когда кто-то видел его слабость. И когда ее видели Деку или Тодороки — это бесило больше всего. — Какого хрена ты приперся?! — Принес тебе задания. — А патлатый где? — Айзава-сенсей оставил его на дополнительное занятие. — Каминари? — Тоже. Кацки вздохнул — ладно, остается только порадоваться, что Тодороки притащился без Деку. Из них двоих просто ударное комбо по самолюбию бы получилось. Он протянул руку. Вместо того, чтобы передать задания, Тодороки просто пялился на него. — Ну, давай уже задания! Тодороки, у которого было только одно выражение лица на все случаи жизни, подтянул к кровати Кацки стул и сел, держа идеально ровную осанку, словно он швабру проглотил. Стянул одну лямку от сумки с плеча и вытащил несколько сложенных вдвое листов. Потом принялся доставать учебники и свои конспекты, карандаши… Кацки взирал на это со все возрастающим изумлением. К тому моменту, когда оно окончательно стало нецензурным, он спросил: — Какого хрена ты делаешь?! — У тебя есть свой комплект? — в свою очередь спросил Тодороки. — Без учебников будет сложно понять новый материал. — Сложно? — фыркнул Кацки. — Да ты, нахрен, шутишь, наверное. Я же чертов гений. И интернет тебе на что? Ладно уж, раз разложился, давай сюда свои конспекты… Ну и почерк у тебя, двумордый, это математика или долбаная каллиграфия? Щеки опалило румянцем, когда Кацки осознал, что последнее прозвучало слишком похоже на комплимент. Он искоса взглянул на Тодороки, но пофигизм на его морде явно был хроническим и лечению не поддавался. Вряд ли тот что-то заметил. Кацки выдохнул, только сейчас осознав, что сдерживал дыхание все это время. В ту же секунду Тодороки склонил голову, чтобы достать из сумки второй карандаш, и из-за светлых волос показался малиновый кончик уха. — Так, что тут, — угрюмо пробормотал Кацки, — дифференциальные уравнения… Ну и хрень! Тодороки издал какой-то звук, который с одинаковым успехом мог бы быть и согласием, и отрицанием. Кацки хотел посмотреть на него, но заставил себя не отводить взгляда от учебника. Что ж, дифференциальные уравнения хороши были хотя бы тем, что попытки вникнуть вышибали из головы остальные мысли. Когда с математикой было покончено, настал черед физики, а потом пришедшая медсестра выпроводила Тодороки из палаты Кацки, потому что время посещений закончилось. — До завтра, — сказал Тодороки прежде, чем выйти. — До завтра, двумордый, — сказал Кацки. В переводе на обычный это могло бы прозвучать как «спасибо».

***

Тодороки в итоге оказался не таким уж и стремным — ну, если вас не бесят люди с эмоциональным диапазоном табуретки. К слову, стоило присмотреться к Тодороки получше — и Кацки понял, что нифига он не равнодушный. И эмоций у него хоть отбавляй, просто все они спрятаны так глубоко, что не сразу и заметишь. Они кипели внутри, словно пламя, укрытое ледяным доспехом, неспособное вырваться наружу. Тодороки не велся на крики, не реагировал на оскорбления, но, оказывается, если толкнуть его плечом или дать шутливый подзатыльник, или лишний раз коснуться — мог смотреть так яростно, словно взглядом мог спалить все вокруг. А он бы мог, если б захотел или потерял контроль, и эта мысль мурашками оседала на коже. Они снова бежали в темноте по дорожке, проходящей по парку за Юэй. За прошедшие дни Кацки привык к присутствию Тодороки, и теперь не пытался обогнать его — они просто бежали рядом, плечо к плечу, не вырываясь вперед и не отставая. Мысли текли вяло и неторопливо, Кацки изредка задевал кистью то запястье, то ладонь Тодороки и думал, что он совсем не против вот таких вот пробежек. И то, что они в кафетерии теперь сидят за одним столом тоже нормально. И Ашидо с Каминари со своими подколками могут идти нафиг. С Тодороки просто оказалось, ну, нестремно. А бегать так вообще классно — кто еще мог охладить воздух одним только присутствием. Кацки был уверен на все сто, что светлые волосы Тодороки тоже пахнут свежим зимним утром. Иногда хотелось прижаться поближе, вдохнуть полной грудью, спутать волосы пальцами. Интересно, а огненная и ледяная половины пахнут по-разному? Стоп… Что?!. Он замер, сбился с дыхания и закашлялся. Тодороки, сразу заметив, что Кацки отстал, остановился и вернулся обратно. Приблизился настолько, что нос защекотал его запах. Или ему только чудилось? Кацки облизнул губы и крепко зажмурился. — Бакуго? — Отвянь. Тодороки, как и всегда, настаивать на ответе не стал, просто молча стоял рядом. И это его качество — не соваться в душу и не задавать миллион вопросов, — тоже охренеть как нравилось Кацки. Вот же мать его, а! Спустя несколько секунд Кацки выпрямился. — Я возвращаюсь, двумордый. — Ладно. Кацки сорвался на бег, Тодороки побежал за ним следом. На этот раз Кацки мчался вперед так, словно вот-вот случится катастрофа, и он должен спасти мир от апокалипсиса. Хотя апокалипсис уже свершился — Кацки осознал, что ему нравится Тодороки, мать его, Шото. И теперь надо как-то жить дальше.

***

В спортзале кроме Кацки никого не было — в последнее время он предпочитал вечерней пробежке велотренажер и полчаса растяжки. А то присутствие Тодороки мало способствовало успокоению. Стоило только мысли о Тодороки промелькнуть в голове, как Кацки сбился с движения, дернувшись слишком резко. Ну что за нахер?! Он делал все, чтобы выбросить Тодороки из головы, а он упорно возвращался. Кацки выдохнул и, расслабившись, раскинул руки-ноги в стороны, зажмурился до красно-рыжих точек. Он нарочно дышал медленно и размеренно, считая от десяти до одного. На «четыре» послышался тихий щелчок, с которым открылась дверь. Если бы Кацки продолжил считать, то на «два» Тодороки бы мягко прикрыл за собой дверь. Кацки тут же подобрался и вскочил на ноги. — Какого хрена ты здесь, двумордый?! — рявкнул он — Искал тебя. Не такого ответа ждал Кацки. В последнее время он вообще перестал понимать, чего ждать от Тодороки. И когда он вообще стал чего-то от него ожидать?! Эти мысли вихрем закрутились в голове, и Кацки только ошарашенно спросил: — Нафига? — Ты перестал бегать по вечерам. — Надо же, заметил, — фыркнул Кацки. — Решил сменить режим. — Понятно. Тодороки дернул уголком губ, подошел ближе. Радужка его правого глаза казалась почти черной, как небо в шторм, левого же — контрастно яркой, бирюзовой, словно морская вода на мелководье. Если присмотреться, можно было разглядеть темные лучики линий, от зрачка к более темному краю. Кацки нахмурился и тряхнул головой, его всегда раздражали эти гетерохромные глаза, они отвлекали — и привлекали. — У меня есть билеты в кино, — сказал Тодороки. — И? — Пойдешь со мной? — Нафига? — снова повторил Кацки. Теперь он точно ничего не понимал. Ничегошеньки — и раздражение вспыхнуло с новой силой. — Слушай, двумордый, какого хрена ты вообще ко мне привязался?! Между бровей Тодороки появилась решительная морщинка, но голос его звучал так же ровно, как и всегда: — Ты мне нравишься. — А ты мне — нет! — по инерции рявкнул Кацки. — Ты меня бесишь и вообще… Что?.. В выражении лица Тодороки что-то изменилось. Может, уголки губ опустились сильнее обычного, или складка, спускающаяся от носа ко рту стала глубже, или… Додумать Кацки не успел — Тодороки терпеливо повторил: — Ты мне нравишься. Только он, наверное, был способен вот так признаться: окинуть собеседника взглядом дохлой рыбы и промямлить так, словно отвечал на уроке географии. — Нравлюсь, в смысле… Тодороки кивнул. — Ну пиздец. Тодороки кивнул. Шестеренки в мозгу закрутились со скрипом. — Но с какого, мать его, перепуга ты это взял?! Проснулся сегодня, почистил зубы и тебя осенило? — Нет. Давно. — Но почему? Тодороки вздохнул, словно он и сам очень долго искал ответ на этот вопрос, но так и не нашел. Поэтому просто смирился и принял за аксиому. Кацки мог бы возмутиться, если бы пережил это сам. Иногда просто так случается, и все. — Что за фильм-то? — Про супергероев-мутантов. — Звучит как хрень. — Подумал, что тебе понравится. — Может быть. — Тогда, завтра в пять? — Ты офигел, двумордый? Я еще не согласился! В переводе на человеческий это могло бы прозвучать как «ладно». Может быть в Тодороки был встроен автоматический переводчик, потому что он сказал: — Ты не отказался. До завтра, Бакуго. — Иди к черту, двумордый, — пробормотал Кацки и на мгновение ему показалось, что под обычной маской равнодушия проступила сдержанная улыбка.