Счастье

— Илли! Музыка исчезла. — Илли, пожалуйста… Ненавижу этот голос. Меня корежит от него. — Отдай. Вырвал наушники обратно и прижал к себе. Липко. — Ты опять весь в краске. Илли, тебе нужно переодеться и поесть. Ненавижу. Когда отрывают, вмешиваются, мешают. Ненавижу. Но слушаюсь. Я не могу не слушаться. Голос всегда рядом. Мягкое контральто, пахнущее абрикосом и раскрашенное медью. С руками настолько нежными, что тяжело дышать. Отнимает музыку и краски, заставляет есть, опускаться в воду, спать в кровати. Расчесывает волосы и даёт одежду. Он часть того мира, в который мне нельзя и я знаю, что без него не выживу. Я должен слушаться, чтобы жить. Слушаться и терпеть. Сегодня голос бесил меня особенно сильно. Сегодня все бесило. Кожа чесалась, внутри горело, было жарко, смутно, почти больно. Я опять заболел? — Плохо… — шепчу ему. — Жарко, больно. Помоги… Вскрик и ярко вспыхнувший запах абрикоса потерялись в накрывшей меня пустоте.

***

— Я не могу вас к нему пустить, как вы не понимаете? Он неполноценный, он ничего не осознает, спать с ним все равно, что с ребёнком спать! — Он мой омега. Каким бы не был, он мой и сейчас нуждается во мне. Физически Илли абсолютно полноценен, и беременность… — Нет! — Вы слышали врача. Купировать препаратами эту течку не получается. Вводить его в кому нельзя. Дальше будет только хуже. Прошу вас, не заставляйте меня идти против вашей воли… — Высокий альфа опускается на колени перед измученным омегой и кладёт голову ему на руки. — Прошу вас. Он моя жизнь. Я дам ему все, чтобы он был счастлив. Я люблю его, вы же знаете. — Но Илли никогда не полюбит вас. Он даже не заметит, что меня смените вы. — Пусть. У меня было достаточно времени, чтобы смириться с этим. Он моя пара, мне не нужен никто другой. — Прости меня, мальчик, — дрожащие пальцы зарылись в чёрные волосы. — Прости, что не смог его уберечь. — Вы не виноваты. Никто не виноват. — Прости…

***

Больно. Жарко. Я кричу, заглушая музыку. Почему я не слышу голоса? В такие моменты он всегда рядом и мне легче. Мне никогда не было так плохо. Почему его нет? — Шшш… — Запах хвои. Музыка исчезла. Чуждые прикосновения, но они гасят боль. Я тянусь за ними, плача. — Помоги мне… — Сейчас, сейчас маленький. Сейчас, счастье моё… Новый голос. Теперь от него зависит, буду ли я жить? Его руки намного грубее, но они, наоборот, дарят мне воздух. Меня закутывает в запах хвои, как в одеяло. Кажется, что я гасну с шипением, как раскалённый уголёк, падающий в воду. Странно. Страшно. И я снова кричу и бьюсь в пахнущих прелой хвоей руках, но уже не от боли, а от чего-то другого. Я распадаюсь на части, перед глазами взрываются звёзды, жар снова пробегает по мне, выгибает и бьёт судорогами, но… Мне хорошо. Спокойно. Сладко. И совсем не больно. Мне никогда не было так хорошо. Меня никогда так не касались. И я засыпаю, тесно прижавшись к тому, от кого так приятно пахнет.

***

Тело непослушно. Оно неуклюже, и плохо мне подчиняется. Я совсем не могу рисовать, и почти не снимаю наушники. Кажется, что я окуклился, обернулся в кокон, как насекомое. Голос с запахом абрикоса исчез, он теперь почти не приходит. Но я не жалею об этом. Запах хвои нравится мне больше. Он дарит сладкую дрожь и радость. Я полюбил спать, потому что сны теперь пахнут хвоей. А ещё я больше не болею, жар и боль не возвращаются. Но тело так неуклюже, что я почти всё время провожу, свернувшись в клубок и прислушиваясь. У меня много новой музыки и я пропускаю её сквозь себя, закрывая глаза, и видя удивительные картины, которые нарисую, когда тело снова будет ощущаться правильно. А пока я слушаю музыку и жду.

***

— Ребёнок скоро начнёт шевелиться. Я боюсь представить, как поведёт себя Илли. Вдруг он испугается и что-то сделает с собой? — Он получает максимально безопасные, но очень сильные успокаивающие препараты, — седой врач говорит уверенно, он изучил вдоль и поперёк необычного пациента. — В самом крайнем случае мы введём его в искусственный сон и прервем беременность сразу же, как это будет возможно сделать, не навредив вашему сыну. Не беспокойтесь, мистер Верд. Просто помните, что ваш муж ни на минуту не должен оставаться в одиночестве. И максимально обезопасьте пространство вокруг него. — Да. Конечно. Спасибо, доктор. Я помню и слежу. Просто… — одетый в дорогой деловой костюм мужчина с тоской посмотрел сквозь стекло в сад, на свернувшуюся клубком в кресле фигурку в наушниках. — Просто я очень боюсь. За них обоих. Ребёнок ведь будет нормальным? Вы не один раз подтверждали это, но чем дальше… — Нормальным. Это абсолютно точно. Генетических отклонений у Илли нет, его состояние — результат того, что с ним произошло в детстве. Но я не советовал бы вам заводить ещё детей. Беременность сильно скажется на здоровье из-за лекарств, на которых мы вынуждены его держать. Да и против Бога подобное, он не осознает, что с ним происходит. — Зачем вы мне это говорите? — мужчина прижался лбом к стеклу и закрыл глаза. — Вы же сами настояли на его беременности как на медицинской необходимости. — Сейчас без неё обойтись было нельзя. Но одной беременности достаточно для стабилизации гормональной системы. Повторной лучше не допускать. — Я и не собирался. — мужчина в дорогом костюме выпрямился и снова посмотрел в сад. Фигурка в кресле потянулась и переменила позу. — Я бесконечно благодарен Богу даже за одного ребёнка. Лишь бы всё прошло хорошо. — Всё пройдёт хорошо.

***

Я не сразу заметил, что в моём животе завелись рыбки. Они били хвостами, ворочались, ласкались ко мне изнутри. Я сильно удивился их появлению, но потом, внезапно, обрадовался им. Я обсуждал с ними музыку и сочетания цветов, рассказывал о голосе, пахнущем хвоей, сменившем тот, что пах абрикосами. Я был рад ему в отличие от того, первого, которого только терпел. Я рассказал голосу о рыбках, и с тех пор он часто был рядом со мной, положив руку мне на живот, и разговаривая с ними. Он задавал им вопросы, я переводил их ответы, и купался в его запахе и тепле. В такие минуты я сам снимал наушники. Рыбки росли. Тело, бывшее им аквариумом, росло тоже. Мне становилось всё тяжелее, но я понимал, что нужно терпеть, потому что иначе рыбки погибнут. Тот, кто пах хвоей, обещал, что как только будет можно, их достанут из моего тела и выпустят в воду. А пока нужно терпеть. И я терпел.

***

— Я не понимаю. — Альфа налил омеге кофе, и вернулся на диван. — Если он может осознавать существование рыб и остальных живых существ, почему нельзя объяснить ему, что внутри него растут не рыбки, а маленький ребёнок, будущий человек? Мистер Ролден настрого запретил даже пытаться это делать. — Мистер Ролден наблюдает его с того… с того дня, как его нашли, — омега всхлипнул и сделал глоток. — Психика Илли не справилась с произошедшим. Мы не знаем точно, что творится у него в голове, читать мысли врачи ещё не научились, но они говорят, что Илли вычеркнул людей из реальности. Закрылся в музыке и красках, и навсегда остался пятилетним ребёнком. Единственным живым ребёнком в мире. Взрослых он просто не воспринимает, а при виде других детей впадает в истерику. Ты же знаешь, кроме него никто не выжил тогда. Доктор Ролден говорит, он нашёл убежище внутри себя и это его спасло. Та тварь давно гниёт в земле, но Илли так и не поверил в то, что мир безопасен и убежище можно покинуть. Когда стало понятно, что гормональные препараты больше не помогают, Илли пытались объяснить, что такое беременность. Я… я присутствовал при этом… — омега замолчал, пытаясь справится со спазмом в горле. Альфа взял у него из рук зазвеневшую чашку и успокаивающе коснулся плеча. Омега судорожно вздохнул и договорил. — Врачи приняли решение больше не делать таких попыток. Огромная удача, что он вообразил себя аквариумом, в котором растут рыбки. Искусственный сон небезопасен и был бы крайней мерой. Когда с помощью кесарева родится ребёнок, его заберут, а для Илли поставим аквариум. Ему явно не безразличны эти вымышленные рыбки, раз он терпит неудобства ради них. Альфа поставил чашку на столик. — Я пытаюсь научиться общаться с ним. Он видит и ощущает иначе, чем я, но не как ребёнок, а просто… по-другому. Знаете, иногда он говорит со мной, как совершенно нормальный. Об абстрактных вещах, но всё же. Так не говорят в пять лет. Я доверяю мнению врачей, в конце концов врачей я привлёк самых лучших, и их решение единодушно. Но в минуты, когда Илли кажется мне разумным, я боюсь, что это мы упускаем что-то. Что его сознание — вовсе не сознание пятилетнего мальчика. — Энтони… — омега горько улыбается, заправляя за ухо медную прядку. — Он бездумно накапливает данные, но не взрослеет эмоционально и не идёт на контакт. Если ты сумеешь до него достучаться, никто не будет более счастлив, чем я. Но я, к своему стыду, давно уже не верю в такую возможность. Хотя связь истинных пар поразительна по своей сути, и если способ есть, то найти его сможешь только ты. Какое-то время и альфа, и омега молчат. Альфа допивает кофе, размышляя, а омега бездумно смотрит в окно. Ему отчаянно хочется надеяться, но пятнадцать лет, прошедшие с похищения, безжалостно размазывают под своей тяжестью эту надежду. Время подходит к трём. Альфе пора уезжать, и омега вспоминает, что так и не поблагодарил того за великодушное решение. — Спасибо, что разрешил ухаживать за внуком. Илли самое важное в моей жизни. Я, наверное, сам сошёл бы с ума, если бы ты запретил мне к нему приближаться. — Как я мог отказать. — Альфа целует руку и встаёт. — Сожалею, но мне пора. Важная встреча. — Ты мог посчитать, что мне нельзя доверить ребёнка. Ведь Илли я не уберег. — Это не ваша вина, я буду повторять это, пока вы сами в это не поверите. К тому же, вместе с вами за нашим сыном будет присматривать медсестра, няня и толпа охраны. Собирайте вещи, папа. Кесарево назначено через неделю. Я пришлю за вами машину.

***

Без рыбок было пусто. Теперь они плавали в большом аквариуме, и я часами сидел рядом, наблюдая за игрой солнца на их чешуе, пытаясь вызвать в памяти, что ощущал тогда, когда этим аквариумом был я. Память была пуста. Я помнил, как рос живот, свою неуклюжесть и что они постоянно толкались внутри. Но сами ощущения — не помнил. Тот, кто пах хвоей, принёс музыку со словами. Новые голоса говорили со мной с её помощью. Мне попадалась такая и раньше, но я боялся голосов. Сейчас же пустота так извела меня, что я решил рискнуть. В прошлые разы чужие слова вызывали панику, но теперь мне неожиданно понравилось. Они заполняли собой пустоту, плели кружева, рассказывали сказки о чудесах. Они были лишены рук и запахов, лишены тела, были просто мелодией и потому не пугали. И однажды пустота ушла, а я снова смог взять в руки краски.

***

— Господи, это великолепно!!! Какие цвета, какая экспрессия, какой заряд эмоций!!! Я категорически настаиваю на персональной выставке! Когда я смогу познакомиться с художником? Нам так многое нужно обсудить и сделать! Директор галереи, пожилой толстенький альфа, был в абсолютном восторге. Он бегал кругами вокруг картин, заламывал руки, и безостановочно сыпал восхищенными репликами. — К сожалению, это невозможно. — Слегка остудил его пыл второй из присутствующих в студии, худой и высокий, с копной светлых торчащих в разные стороны волос, который не раз и не два приводил к нему настоящие самородки, но в этот раз превзошёл сам себя. — Художник ни с кем не общается напрямую, даже я вёл переговоры только через поверенного. Но нам дан полный карт-бланш на всё, что мы посчитаем нужным сделать. Как я понял, он совершенно не нуждается в деньгах, все вырученные средства поручено отправлять в фонд реабилитации жертв детского насилия. Он просто хочет, чтобы его картины увидели люди. — И они увидят! О да, они увидят! И будут полностью покорены! — толстячок в предвкушении потёр руки. — Как жаль, что автор отказывается от личного общения, но не все любят славу и назойливое внимание. А у него нет ни единого шанса избежать ни второго, ни первого. Эти картины гениальны, видит Бог! Нам невероятно повезло, что он выбрал именно нашу галерею. Начнём мы, разумеется, с персональной выставки, после которой устроим аукцион!

***

— Дедушка, а почему у меня нет папы? Рист ждал и боялся этого вопроса. Но давно решил, когда он прозвучит, сказать полуправду, поскольку правду внук рано или поздно всё равно узнает. — Дэрил, сердце моё, у тебя есть папа. Но твой папа очень болен. Он не может сейчас видеться с тобой, ему запретили врачи. Как только ему станет лучше, я обязательно отведу тебя к нему. Я обещаю. Трехлетний мальчик задумался, крепче уцепившись за руку деда, с которым они гуляли по осеннему парку, собирая яркие кленовые листья. В молчании прошло несколько минут. Наконец мальчик поднял от земли свои невозможно синие, унаследованные от отца глаза, и простодушно спросил. — Но он ведь любит меня, да? Ему просто станет хуже, если он меня увидит? Ристу тоской сжало горло. — Конечно, солнышко. Он очень любит тебя и хочет увидеть. Но пока ему нельзя. — Тогда я подожду! — просиял Дэрил. — Я не хочу, чтобы ему стало хуже! Пусть эти врачи скажут папе, что я тоже люблю его и подожду, сколько нужно! — Я передам. — Рист не сразу смог справится со словами, обняв и прижав к себе единственного своего внука. — Я обязательно им передам. — Он ведь поправится, да? — донесся снизу приглушенный и слегка испуганный вопрос. — Дедушка, поправится? — Ой! Прости! — Рист рассмеялся сквозь слезы, и отпустил мальчика. — Просто я тоже очень люблю тебя, и мне срочно понадобилось тебя обнять. Он поправится и обязательно увидится с тобой. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Мне всё время казалось, что я что-то забыл. Рыбки, выращенные мной у себя в животе, все также мазали своими золотыми хвостами по стенкам аквариума. Музыка, которую я слушал, становилась все интереснее и сложнее, рождая во мне всё больше образов. Однажды я нашёл на полу стопку книг о том, как правильно нужно рисовать, и с тех пор, рассматривая картинки в книге, вновь рисовал целыми днями, тренируясь и пытаясь показать на бумаге то, что я видел в своём воображении. Тот, кто пах хвоей, иногда приходил днём, и мы спорили о цветах и линиях, о музыке и о словах, спрятанных в ней. Но чаще он обнимал меня ночью, напевая мелодии, которые называл колыбельными. Моя болезнь, что нападала на меня и несла с собой жар и боль, вернулась обратно, но больше я её не боялся. Пахнущие хвоей руки превращали боль в жар и сладость, и я радостно доверялся им. Я рисовал, слушал музыку, листал книги, смотрел за рыбками и разговаривал. Но меня не отпускало ощущение, что должно быть что-то ещё.

***

— Итак, лот номер восемь! Автор неподражаемый Илли Билтейн! «Солнечные блики на подсолнуховом поле», стартовая цена 250 тысяч долларов! Кто больше, Господа? — 350! — 350, кто больше? — 390! — 390! Не стесняемся, Господа, иначе эта великолепная картина достанется вашему соседу! Ну же, смелее! — 400!.. Десять отобранных для аукциона картин модного художника, пишущего под псевдонимом Илли Билтейн, сегодня были проданы за шесть миллионов четыреста сорок пять тысяч долларов. Десять процентов от этой суммы, как обычно, отошли галерее, остальные деньги были переведены в благотворительный фонд. За два года, прошедшие с момента, как картины никому не известного Билтейна были впервые выставлены в ничем до того не примечательной галерее, в фонд было перечислено почти тридцать миллионов, галерея же прочно встала на ноги, оставаясь единственной связью с гениальным и невероятно плодотворным художником. Картины Илли хотели себе все музеи и галереи мира, коллекционеры с удовольствием вкладывали в них деньги, их мужья пищали от радости, получая их в подарок на годовщины. И с каждым годом популярность художника росла, как и стоимость его картин.