Замашки истинного хлыща

      Все становится заметно сложнее, когда Эггзи начинает превращаться в хлыща.       Сначала он просто покупает себе крутые солнцезащитные очки, а уже через месяц легко разбирается в производителях запонок и на спор завязывает несколько видов галстучных узлов. Через два месяца про его странную любовь и чрезмерную требовательность к шнуркам на оксфордах появляются слухи. Через три Эггзи может сравниться в своих познаниях о мире джентльменской моды разве что с портными на входе в агентство, отдавшими профессии двадцать и больше лет.       Чарли смеется ему в лицо, а за глаза называет фетишистом. Но почему-то не может перестать думать обо всем этом.       Долбанный Эггзи, который несколько лет назад заявился на порог Кингсмана в страшной до жути кепке и спортивках, волнует своими неожиданными трансформациями. Нет, конечно, Хескет совсем не тупой — он прекрасно понимал, что, став агентом, Эггзи станет носить пиджаки лучшего кроя и стандартные классические брюки, которые выгодно подчеркнут ладность его фигуры. Но... но он надеялся, Эггзи этим и ограничится. Он же, этот Эггзи, всего лишь чав из самых темных лондонских трущоб.       Ему не пристало изобретать себе... изюминки? Да. И чувствовать при этом чистейший кайф.       Как же Чарли ошибался.       И как же теперь расплачивается за свою близорукость.       Эггзи щеголяет по агентству в рубашках по последнему писку моды, учится делать пижонский пробор в волосах. Чарли смотрит на него — и понимает, что пропадает.       Постепенно тонет в легкой надменной усмешке, ложащейся на тонкий изгиб губ. Уходит ко дну камнем из вороха ненужных, скомканных, взъерошенных мыслей. И у него нет с собой маски или ласт, чтобы быстро спастись.       А Эггзи все чаще задерживается перед зеркалом, проверяя, как сидит на нем образ идеального мальчика. Сидит. Хорошо. Правда.       Эггзи улыбается солнечно, перед выходом на улицу надевая черные очки. И его улыбка — это последний остов, единственное напоминание об отчаянном бойце с окраин, привыкшем сплевывать грязные ругательства вместе с кровью. Он улыбается так, как не умеют просвещенные из высшего общества.       Живо. Искренне. Открыто.       Эггзи превращается в хлыща, но он по-прежнему готов распахнуть руки навстречу всему миру. Чарли это несколько сбивает с толку. Заставляет все чаще прокручивать непривычный, новый образ в голове. Ставить рядом, будто примерять — а как, мне бы пошло? Впрочем, он не сомневается, что и сам выглядит без преувеличений потрясающе. Форма агента Кингсман ему чертовски к лицу.       Но дело совсем не в форме.       Дело — в Эггзи.       Чарли крайне интересует, подошел бы ему такой Эггзи.       Впрочем, он пока держится. В конце концов, кто он такой, чтобы лезть на рожон к бывшим мальчикам для битья? Вряд ли псы, привыкшие к укусам, готовы принять ласку.       Хотя однажды Эггзи вваливается в его штабную комнату сам.       Просто открывает дверь ногой и с ходу падает на дорогой диван. В руках у него — сигара и добрый виски; рубашка расстегнута на три пуговицы. В такой компании Эггзи видится уже даже не пижоном, а будущим секс-символом для поколений и поколений молоденьких стажеров-агентов.       — Удачная миссия? — Уточняет Чарли, выгнув бровь. И даже не отпускает колкости. — Или удачная неделя?       Лично для него она прошла в мыслях об Эггзи-сука-новый-черный-костюм-выглядит-очень-дрочибельно, и он слишком устал от этого изнуряющего дерьма.       — Удачный год, — фыркает Эггзи и сползает лопатками на подлокотник, выгибается на нем.       Ноги в пижонских брюках взмывают в воздух и ложатся на кожаную спинку. Он что, собрался допивать виски так? Чарли чувствует себя удивленным и обеспокоенным.       — Точно? — В голосе проступает холод, и это, наверное, повод для ликования: его выдержку не пробить даже видом распластанного перед ним Анвина. Победа. Определенно, победа. — Странно ведешь себя для подобных заявлений.       Эггзи залпом опрокидывает стакан, тушит сигару о край стеклянного столика. Потом кошкой перемещается обратно на маленькие диванные подушки. Разводит ноги. Смотрит глаза в глаза.       Чарли думает, если Анвин начнет сейчас говорить про недостатки и достоинства очередной ткани для пиджака, то он возьмет его за шкирку и выкинет. Да, прямо за дверь, в час ночи. Зная, что в комнате Эггзи временно квартируется Рокси.       И никакие угрызения совести не станут ему помехой. Просто потому что нельзя издеваться над людьми. Нельзя.       Но Эггзи молчит, не прекращает поедать взглядом. Внутри ожидаемо просыпается злость.       Чарли отходит к окну, пряча руки в карманы. Ему до отчаяния сильно хочется заломить пальцы, прикусить губу — сделать что-нибудь, чтобы показать, что происходит под венами. Как ломает, гнет и штормит. Но хлыщ-Эггзи вряд ли это заметит. Ведь раньше же он не замечал.       А сам Чарли гордый. Сам Чарли его лучше нахуй пошлет, чем предложит сделать что-нибудь с... ну, со всем этим.       Напряжение нарастает. Эггзи барабанит костяшками по дереву подлокотника. Чарли ждет, что непрошеный ночной гость уберется сам.       Спустя зубодробяще долгое молчание Эггзи открывает рот:       — Может, отсосать тебе? — вдруг спрашивает он.       Чарли выпадает.       Его словно вталкивают под водопад. В ушах шумит, гремит и лопается. По плечам колотит и бьет, невидимая толща воды застилает обзор.       — Что? — Голос невольно скатывается до осипшего хрипа.       — Отсосать тебе? Хочу считать этот год удачным до конца, — Эггзи играет бровями, заводит руки за голову и изящно выгибается. Выставляет напоказ прилизанные волосы, разъехавшуюся на груди рубашку и пижонский ремень брюк. — А секс с напарником входит в критерии его успешности. Так что, м?       Чарли выдает глупое и абсолютно несуразное "а?". Потом резко дергается, когда Эггзи стекает с дивана плавным грациозным движением. Смотрит, не моргая, как он встает на колени.       И ползет к нему.       — Ты совсем крышей двинулся на фоне своих фетишей, Анвин? — За спиной оконная рама, и спрятаться, уйти от касаний не получается. — Может, вызвать Мерлина и санитаров?       — Брось. Тебе понравится.       Эггзи впивается в брюки мертвой хваткой, безапелляционно дергает за собачку молнии. С интересом оглаживает член, проступающий под тканью белья.       — Ты же хороший мальчик, да, Чарли? — Шепчет, облизывая губы. — Ты же дашь другому хорошему мальчику сделать тебе приятно?       В голове что-то щелкает.       Чарли думает, это рубильник или лопнувшие остатки мозгов. Впрочем, ему уже все равно. Рубеж пройден, обратную дорогу изрубили в щепки. Эггзи мягко берет его за руку, кладет себе на шею и поднимает голову, чтобы лукаво подмигнуть.       На его волосах чувствуется лак, от кожи пахнет сигарами, солью и потом. Чарли нравится. Нравится так, что сохнет в горле и член твердеет на глазах.       Он собирает в грустную кучку все, что осталось от здравомыслия, и задает краеугольный вопрос:       — Так это все было для этого?..       — Для чего?       — Чтобы я тебе дал?       Всего. Себя. По кусочкам или полностью, как удобно.       Эггзи усмехается — как настоящий хлыщ, но с искоркой истинного безумства — и сам ластится к ладони, заставляет впиться в убранные локоны. Сжать их в кулаке, потянуть.       — Не льсти себе, Хескет. Мне нравится моя новая жизнь, в ней много классных примочек. А ты...       Пальцы сжимают вокруг головки, становится тяжело дышать. Эггзи оглаживает его бедро, прижимается лицом. Чарли с трудом удерживается от стона.       — А ты мне бы и так дал. Рано или поздно.       И, открыв горячий мокрый рот, прижимается прямо так, через одежду. А потом, словно немного подумав, стаскивает остатки белья.       Белый свет меркнет для Чарли.