remission

      в его золотых кудряшках пляшут лучики солнца, когда он сидит за партой и записывает лекцию, ну или делает вид, что записывает, рисуя на полях цветными карандашами члены. в его улыбке застыло что-то до боли родное и теплое, как горячий шоколад в холодный октябрьский день. сережа пропал. пропал в его жестах, молчании, громком заливистом смехе. в омуте его карих глаз. каждый день апостол проводит с мыслями о нем. каждый день он желает его. желает целиком – и острые скулы, и костлявые руки и худые колени. миша молчит. напивается каждый вечер, звонит муравьеву и говорит о самых нелепых вещах, которые приходят в голову, уверен сережа, только ему. тяжело умирать когда тебе восемнадцать. ты отчаянно держишься за только-только начавшуюся жизнь и каждый твой вдох и выдох не более чем ирония всевышнего. бестужев тщательно скрывает синяки по своему истощенному телу, которое с каждым днем все больше напоминает поле битвы. он больно кусается и плюется ядом, когда спрашивают о его состоянии. миша смеется. смеется от безысходности. петербург - идеальный город для того, чтобы упасть в объятия сырой земли. лимфобластный острый лейкоз. смертный приговор мишы бестужева-рюмина. он узнал об этом накануне собственного выпускного. обычное недомогание оказалось началом разрушения его гребаной жизни. каждый день, проведенный в душной палате стал для мишы персональным адом. родители бестужева первый раз в жизни решили вести себя так, будто их сын не пустое место – и провалились, выясняя сколько половых партнеров имеет каждый из них. одним январским праздничным утром, когда мише было шесть, мама хлопнула дверью и укатила во францию со своим любовником. и он просто свыкся с тем, что его родители такие. они все время думали только о себе, о своем благополучии и о собственном несложившимся семейном счастье. пассии отца сменялись по нескольку раз в месяц и миша перестал запоминать их имена. людмила, светлана, александра, мария – все они были настолько похожи, что являлись не разными личностями – а собирательным образом одного человека. миша бестужев-рюмин забил на поступление и все лето посвятил просмотру сериалов, чтению дамских романов на французском и вредную еду, которую прятал под матрасом. в августе идиллия закончилась, мишу через связи запихнули в петербургский университет, на такой желанный раньше филфак. силы на страдания тоже кончились, и он даже успел поверить, что сможет все на свете. ровно до октября. в его жизни появился улыбчивый неприступный муравьев. а еще вердикт врачей. год. миша забил. абсолютно на все, он знал, что проиграл. и в своей борьбе с болезнью и серым глазам сережи, похожим на леденящую спокойствием гладь невы. он позволил себе утонуть. муравьев-апостол всегда был где-то рядом. на квартирниках рылеева с гитарой в руках, в коридорах перед парами с кипой бумаг (он был старостой своей группы), на курилке, рассказывая очередную нелепую историю из своей жизни, в любимых кофейнях миши, где подавали самые вкусные круассаны и ванильный раф. он учился на истфаке, заканчивал бакалавриат и казался таким серьезным и взрослым. бестужев смеялся каждый раз, находя в нем детские, совсем наивные черты. например, непоколебимая вера в справедливость. «справедливости нет» думал миша. «иначе я не умирал бы в свои восемнадцать» год пролетел незаметно. сережа выпустился, как и вся его «квартирная компания». миша остался один в серых стенах университета, которые весь прошлый год играли красками из-за одной только улыбки. улыбки муравьева. в конце сентября миша не мог подняться с кровати из-за головной боли. вся съеденная пища смывалась в унитаз. потеря сознания, испуганный сосед по комнате, скорая, больничная палата. мерно тикающие настенные часы и зеленые стены. и конечно же клише - спящий апостол в углу на стуле. на тумбочке заряжается мобильный. рюмин смотрит на свое отражение в экране с полминуты, тихо охуевая что он все еще жив. телефон забит уведомлениями о пропущенных звонках от всех членов его семьи. секунда и телефон летит в стену. в тишине палаты раздается грохот. сережа подскакивает, а в палату вбегает растерянная медсестра. бестужев смотрит ей в глаза и кивает «все путем». выходит и оставляет мишу один на один с охуевшим сережей. муравьев садится на край неудобной кровати, берет руку бестужева и тянет к своим губам, жарко целуя ледяную кожу. - серж, мне хуево. миша устал. устал быть сильным. - мишель…миша, мы справимся, слышишь? я люблю тебя, все будет хорошо. теперь все будет хорошо. глупо, наивно, по-детски. «ты же взрослый мальчик, муравьев. ты же видишь, что я на грани. что еще немного, и ты будешь топтать подошвами сырую кладбищенскую землю.» слова о любви больно бьют, прошибают током и застревают в области груди. - сереж…сережа муравьев-апостол целует обветренные губы его мишеля, тот слабо отвечает, пытаясь не запутаться в трубках, пока хватает рукой щеку его сережи. «почему я не знал тебя раньше? почему я не вырос с тобой на «одной планете»? почему ты не держал мои волосы, пока я в шестнадцать блевал, выпив слишком много? почему мы не лежали на кровати в моей комнате, совсем рядом, касаясь кончиками локтей? почему тебя не было рядом пока я был жив?» справедливости нет. еще один камень в огород муравьева. в конце ноября ремиссия, прогулки с сережей по невскому и разговоры ни о чем. миша давно знает, что это конец. знает он это и по утрам, когда муравьев спрашивает сколько сахара насыпать в малиновый чай, и ночью, когда апостол вдавливает хрупкого мишу в кровать, когда кончает, выстанывая его имя бестужев пуст. но полон любви. декабрь больно бьет под дых. миша ломается. кричит по ночам от боли. палата холодная, мрачная и пустая без сережи. сережа не может видеть мучения миши. но несколько дней в неделю стабильно проводит с ним, целуя в вспотевшую макушку, гладя по мокрым волосам. закрывая за собой дверь палаты, он падает вниз, набивая синяки на коленях и плачет. долго и мучительно. отчаянно. мишель умирает в холодный январский вечер. тяжело умирать в свои без пяти двадцать.