Oruga

Холодно. Чонгук открывает глаза. Дверь на балкон открыта, пахнет терпкими сигаретами и чужими, сладкими, дурманящими разум духами. Чон утыкается носом в одну из подушек и вдыхает этот запах в лёгкие, наслаждаясь. Кажется, будто вся квартира пропахла этими парфюмами. Каждая стена впитала в себя эту горькую сладость в перемешку с сигаретами. — Разбудил?  — слышится топот босых ног по паркету и блондинистая макушка виднеется из прохода на лоджию. Он кладёт пачку недавно купленных сигарет на стол, подходит ближе и нежно целует в висок. — Тебе не кажется, что для простого любовника это слишком?  — смеётся Чонгук и шуточно отпихивает Чимина от себя рукой. Хотя сам же поджимает губы. — Вовсе нет. Думаю, это был особый случай. — И чем же?   — Чон ответ знает, но сам вслух произнести не в силах. Сердце начинает болеть. —  Сегодня последний день. Гусеничка, ты ведь и сам прекрасно об этом знаешь, — фирменно улыбается Чимин, выделяя слово «гусеничка», как пожизненное. Оно было придумано им ещё с самого первого знакомства, когда по пьяне они забрёли домой к Гуку, а упав на кровать, в порыве страсти, Пак чуть не раздавил плюшевую гусеничку. Он тогда посмеялся, посмотрел на мордочку игрушки и сразу сказал, что она похожа на его любовника. Так и пошло прозвище. Гусеничка. — Да, и правда. Даже не верится, что я наконец-то с тобой попрощаюсь и не буду слышать твоих дотошных рассказов под утро, — врет. Хочет ведь слышать. Каждый день бы упивался этим голосом, каждый день бы вдыхал этот сладкий аромат и погибал от нежных прикосновений, что дарили ему каждую ночь. Умирал под властными руками и под утро опять бы возрождался назад, когда двери на лоджию открыты нараспашку, холод приятно щипает оголенные ноги, а подушки пахнут им. Чонгук и сам не знает почему молчит. Почему  держит язык за зубами и лишь наигранно улыбается, провожая любовника. Привязанность? Вполне возможно. Как ни как, но эти «отношения», если их таковыми можно назвать, длятся уже больше года. Это нормально, что Чонгук будет скучать. За столько времени произошло немало. — Перестань врать самому  себе, — легкомысленно кидает фразу Чимин и встаёт с кровати. — Ты уже взрослый человек и должен понимать, что ложь не всегда будет спасать тебя. Когда-нибудь и ей придёт конец. Чонгук молчит. Ему нечего сказать. Он об этом и сам прекрасно знает. — Ты если что звони, пиши, ты ведь знаешь, что я буду только рад, — давит грустную улыбку и начинает одеваться. Ему пора уже идти. И самое глупое в этой ситуации, что именно Чонгук стал инициатором того, чтобы все это закончилось. Чтобы они перестали играть в этот глупый театр и начали жить по новой. С самого начала. — Прости. — Тебе нет за что извиняться, Гусеничка. Ты ведь и сам понимаешь, что так долго длится ничего не может, — держит паузу. — Когда-нибудь, но этим отношениям все равно бы пришёл конец. Пойми и меня, я тоже хочу перейти на следующий этап, но ты не даёшь нам этого сделать. Ты говоришь мне «подожди» в тот момент, когда я ждать уже не намерен, — вздыхает, — Гуки, прошёл уже год, я так не могу. Либо ты что-то решаешь, либо это и правда заканчивается. Я не виню тебя, но и жить так не намерен. Я жду больше года. И правда. Чимин предлагал съехаться, жить вместе и начать строить взрослые, крепкие отношения ещё давно, в тот момент, когда Чонгук вообще не знает как ему быть. Ему нравится вот так, просто, не думать ни о чем, заниматься сексом без обязанностей и на утро проводить любовника долгим взглядом из кровати до двери. Нет границ, нет рамок. Нет этого чёткого «мы». Чонгук думает, что проживёт как-то без него. Найдёт кого-то лучше, на дольше, и без этой семейной жизни вдвоём. Без забот. Ему оно к черту не надо. Так ведь легче. — Береги себя, Гусеничка, — на прощанье говорит любовник и уходит с громко хлопнувшей дверью. Не специально, случайно так получилось. Чонгук хотел тоже что-то сказать, но не успел. Да и теперь не важно вовсе. Теперь они друг другу вообще никто. Хочется сказать, что да, теперь я свободен, теперь мне стало легче, но не выходит. Сердце ноет, запах чужого одеколона до сих пор не выветрился, а пачка сигарет была позабыта на столе, как воспоминание, что когда-то в моей жизни был такой человек, как Пак Чимин…

Ты ходил по тонкой нити Не боясь упасть Смотрел вниз, не видя неба Так и не сказав «прощай»