Грани и оттенки души героев Клуба романтики

      Обед Короля.       В столовой зале благоухало так, что ноздри голодных придворных в буквальном смысле трепетали от одуряющего запаха изысканно приготовленных блюд для обеда Его Величества Людовика XIV де Бурбон и Его Высочества Филиппа, герцога Орлеанского, брата короля. Компанию им составили дядя и его супруга. Рядом с богато сервированным столом расположилась подопечная королевского камердинера при нём самом — Рене де Ноай, совсем недавно ещё и обласканная монаршим вниманием.       — Месье Бонтан, — вежливо произнесла белокурая красавица и чуть склонила голову, не отрывая взгляда от короля.       — Мадемуазель де Ноай, — ответил он ей тем же, с удивлением заметив, насколько та стала увереннее, — вы так и не доложили мне как наши дела с тем заданием…       — Вы не смеете давать мне больше никаких заданий, месье Бонтан, — спокойно перебила его девушка и воззрилась на его лицо, улыбка, игравшая на её губах, выдавала ликование.       — Вы, наверное, забылись, Рене, — прошипел Александр, пытаясь хоть как-то усовестить де Ноай, — вернёмся к воспоминаниям о той истории, что приключилась с нами в поместье? — заговорщицким тоном произнёс мужчина, красноречиво напомнив ей о том, как застал её за кражей безделушек из комнаты тёти.       — Вовсе нет, месье Бонтан, — и тоненьким пальцем указала тому на короля и приближённых к нему.       Бонтан перевёл непонимающий взгляд на Луи, с завидным аппетитом поглощающего свой обед, попутно чётко проследив за настроением короля, опасаясь каким-то образом после случая пятидневной давности навлечь гнев Владыки Франции, пока на середину стола не прилетел большой и чёрный свиток, туго перетянутый золотой бахромой…       За пять дней до.       Александр поспешно передвигался по широким и красиво убранным розами, хотя нет-нет да и пованивающими отходами жизнедеятельности вычурного и живущего по своим, далёким от норм общепризнанной морали, законам королевского двора, коридорам Версаля, мысленно чертыхаясь от слишком высоких каблуков на туфлях, моду на которых ввёл Людовик XIV, заказав себе парочку на церемонию коронации у известного сапожника из Бордо. Как хорошо ни были натружены ноги неповторимого и блистательного камердинера Короля, ходить в них было небезопасно, да и неудобно, если только подпрыгивать как цапля.       Наконец он добрался до покоев короля-солнца и, прежде чем войти, немного помедлил. Как-то неприятно кольнуло сердце. Слуги, стоявшие перед входом в святая-святых Людовика, терпеливо ждали. Наконец Бонтан кивнул головой, тяжело вздохнув, и двери перед ним распахнулись, впуская напряжённого камердинера в монаршие комнаты, ярко освещённые солнцем как светилом, так и Его Величеством. Камердинер нашёл того в задних комнатах, там где лучезарный монарх предпочитал отдыхать и заниматься любовью.       Людовик, одетый по последнему писку легкомысленной и недолговечной как лепестки розы французской моды, надушенный так, что в носу у Александра защекотало чихотой, грозя перерасти в конфуз, если бы мужчина не сдержался, напомаженный… и даже ни разу не обернувшийся к своему обласканному славой и деньгами слуге, которому он доверил самого себя и свою опочивальню.       «Плохой знак», — отметил про себя Бонтан и вежливо кашлянул, тут же кланяясь.       Король лениво обернулся и, высокомерно вздёрнув подбородок, произнёс, обводя рукой спальню и высокий, богато украшенный балдахин над кроватью.       — Почём нынче золото с Нашей королевской постели, месье Бонтан? — спросил он как бы между прочим.       Но цепкий слух слуги уловил в голосе государя недовольство, а внимательный взгляд скользнул по кровати короля.       — Пропали… золотая бахрома с портьеры и часть шитья с покрывала… — растерянно пробормотал мужчина, но, взяв себя в руки, всмотрелся в лицо Людовика, не то улыбающегося, не то имеющего намерения задушить Бонтана, затем добавил, — вряд ли здесь поможет сыск, лицо, совершившее столь дерзкое преступление, может оказаться такого высокого положения, что… — и оборвал самого себя.       Людовик высокомерно вскинул бровь.       — Не ты ли должен следить за порядком в Нашей спальне и за тем, кто в ней присутствует? Может ли тот, кто проворонил сохранность Нашего покрывала, обеспечивать безопасность Нашей жизни? — обвинение прозвучало грозно.       Бонтан склонился в глубоком поклоне, а когда разогнулся, то, натянуто улыбнувшись, ответил:       — Двор Вашего Величества столь велик и роскошен, подобен самым великолепнейшим дворцам мира вместе взятым, подвижен и многолюден как звёзды на небе, что углядеть за всем невозможно, а я всего лишь жалкий человечишка, Ваш слуга, как тень, идущий за Вами следом, сир… — Александр ещё раз склонился перед ним, когда увидел, что тот поднял руку, останавливая поток словес шустрого, верного и самого лучшего камердинера, что когда-либо имел Луи.       — Воровство из Нашей спальни — неслыханная дерзость, и вы должны понимать, что находитесь под жесточайшим ударом, — король сделал паузу, в течение которой Бонтан успел вспотеть и попрощаться с жизнью, — но ваша должность, месье, предполагает некий риск и огромную зависть от того, что вы находитесь всегда подле Солнца, — сердце камердинера на секунду перестало биться, — Мы понимаем сие обстоятельство, месье, и решили не торопиться в принятии решения.       Александр заметно, облегчённо вздохнул и поклонился, уловив тонкую улыбку на устах короля.       — Расследование, может быть, прольёт свет на вора… месье де Ла-Рени* смог достать бы для Вас хоть самого дьявола… — начал было он.       — Оставьте, Бонтан, — затем умолкнув, погрузился в сладостные грёзы, потом так же неожиданно вынырнув из них, довольно проговорил, как бы благодаря его, — мадам де Ноай великолепна, — Луи небрежно сделал взмах нежной холёной белоснежной ладонью с безупречным маникюром, тем самым давая понять, что аудиенция окончена.       Мужчина низко поклонился и мысленно поблагодарил провидение за благорасположение короля, гадая, кто этот шустрый проныра, устроивший переполох, чуть не стоивший жизни Бонтану. И случай этот был бы скоро забыт милостивым Луи, если бы не…       5 дней спустя. Обед Короля.       Сидевшие за монаршим столом король и его родственники медленно переглянулись между собой. Придворные до этого, облепившие место трапезы короля и жужжавшие как улей, замолкли, отодвинувшись от стола как от греха — подальше. Повисло гробовое молчание, что не было присуще самому весёлому и оживлённому двору Европы. Филипп сделал знак рукой, и придворных взашей вытолкали с приёма.       — По-моему, это моя бахрома? — спокойно произнёс побледневший король и уже было хотел протянуть руку к поклаже, как высокий хорошо сложенный немолодой мужчина перехватил опасный артефакт и передал его другому — щуплому и низкорослому.       — Предлагаю открыть, господин Д’Акен**, — произнёс он.       — Всенепременно, маркиз де Ливри***, — Д’Акен церемониально, с почтением поклонился королю и осторожно подошёл к столу, взглянув на кусок материи.       — Интересно, что здесь? — доктор перевернул ткань, а затем шустро отколол, прикреплённую на булавку изнутри, записку.       Д’Акен вопросительно взглянул на короля, как бы испрашивая дозволения прочесть увиденное вслух.       — Читайте, месье Антуан, всем любопытно, — приказал тот.       Врач развернул бумагу и пробежался по ней глазами, затем поднял их на Александра.       — «Забирай свою бахрому, Бонтан — с ней больше возни, чем выгоды. Целую руки Его Величеству», — мрачно произнёс месье Д’Акен и передал записку главному камердинеру.       Тот торопливо прочитал её про себя, непонимающе взглянул на короля, чувствуя, что к причудливым запахам Версаля присоединился ещё один — запах эшафота. Мужчина, которого, казалось, невозможно было смутить ничем и никогда, побледнел, а затем и вовсе позеленел.       — Какая наглость! — всё также спокойно заметил король. — Обыскать всех присутствующих на Нашем обеде дворян.       Приказ Короля был исполнен, и главные: врач, метрдотель и камердинер - вновь предстали перед Людовиком. Бонтан мысленно нарисовал себе мрачные картины будущего, где вокруг его шеи крепко затягивается петля верёвки, безжалостно отправляющей его на тот свет.       Людовик мрачно молчал, тарабаня длинными пальцами по красиво сервированному столу, затем перекинув ногу на ногу, изящно откинулся на спинку стула.       Наконец он заговорил:        — Произошедшее не было сотворено настоящим вором, всё это слишком рискованно и излишне демонстративно, золото же, как вы понимаете, — он указал на свиток, — продать возможно всегда, однако тот, кто затеял кражу, не боялся, что его найдут, преступление было направлено не на Нашу персону, объект интриги вы, — он указал на камердинера. — Ваша должность слишком… заманчива, а в некотором смысле и вовсе бесценна, Мы это понимаем и оставляем без внимания, дорогой месье Бонтан.       Александр не дал пошатнувшимся нервам разыграться, а склонился перед королём в глубоком благодарном поклоне. Свиток убрали с глаз долой, а придворных вновь допустили до лицезрения монаршей особы, воплотившей в себе образ Франции в самом её расцвете. Рене де Ноай и Александр Бонтан вновь оказались вместе и в первых рядах.       — Ловко вы, мадемуазель, — пробормотал мужчина, из которого как будто разом выпили все жизненные соки.       — Вы о чём? — невинно похлопав глазками, спросила та.       Александр вскинул бровь и обвёл лицо девушки оценивающим взглядом, медленно сказав:       — Уж больно почерк знакомый… и я сейчас не о записке.       — Я никогда не нападаю первой, месье, — решив пояснить, произнесла Рене, ослепительно улыбнувшись мужчине, — но всегда предостерегаю, мною нельзя командовать, всё, что я сделаю для вас, я сделаю во имя Франции, а значит, и Людовика, но рассудив сама.       — Роза увядает, лишаясь света Солнца, — произнёс камердинер сквозь зубы от глухой и беспомощной злобы.       — Роза будет следовать за Солнцем, тянясь к нему всеми своими лепестками, — парировала та.       Они помолчали, смотря на то, как тщательно обгладывал косточки перепёлок король и как нервно отрывал от кисти винограда её грозди Филипп, подозрительно присматривающийся к дворянам.       — Немного грубовато, — через какое-то время, проворчал Александр, — можно нажить себе могущественных врагов.       — Ну что ж, тогда я буду учиться у лучших, — кокетливо произнесла девушка и устремила свой взор на короля-Солнце.