Соприкосновение

В лесу, уже довольно далеко от берега, было тихо. Не верилось даже, что где-то (куда ушли на «Сомниосусе» отважная команда моряков и плутаркийская царевна со своими подданными) идут бои, и возможно даже ожесточённые, страшные. Особенно не верилось сейчас, когда рядом был рыжий марсианский мужчина. Молодой (наверное, чуть старше Винни), он был серьёзен, и притом как-то очень легко смотрел на мир сквозь зелёные стёкла очков. Айно вновь передавалась эта лёгкость, и в ней хотелось – да, хотелось! – раствориться. Никогда бы Айно не подумала, что согласится на это, но… Троттл стоял близко, непостижимо близко, и рядом не было никого. Только чёрный байк, на который девушка присела, что-то тихонько попискивал, будто живое, всё без исключения понимающее существо. Айно чуть слышно дышала, пуская в стылую ночную мглу облачка пара. А они то оседали на рыжей шерсти Троттла, то соединялись с облачками от его дыхания. Марсианин снял очки и приблизился вплотную, так, что лицо его – чудное, нечеловеческое, но безумно красивое лицо! – защекотало кожу Айно шерстинками. Девушка вспомнила Винни, но тут же поняла, что теперь ощущает нечто совсем иное. Винни, которого ей уже привелось увидеть не только глазами, но и душой, был, безусловно, очень красив, как все мыши, мил и привлекателен, но он не волновал Айно. А Троттл волновал… Айно на миг забыла, как дышать. Мужчина, чуть склонив голову, потёрся мохнатой щекой о щёку Айно, спустился к шее с трепещущей жилкой, задевая озябшую кожу левым ухом и горячей, точно в жару, антенной. Сильные руки легли на плечи, и казалось, что их тепло проникает даже сквозь толстую ткань матросской куртки. Его теплу, должно быть, не было преград. Айно невольно подумалось, что она согласилась бы прямо вот здесь и сейчас, несмотря ни на какой холод, сбросить с себя одежду. Да, она хотела, нестерпимо хотела ощутить любимого всем телом… Под натиском этих странных ласк Айно становилась с каждым мгновением всё смелее и смелее. Девушка, не сумев (да и не пожелав больше) сдержаться, коснулась густой мягкой чёлки на голове марсианина, погладила её. И оторопела немного: не могла отделаться от ощущения, что гладит большого кота или какого-то другого зверя… Но он же не зверь! Он марсианский человек, лишь чем-то немного похожий на зверя. Он мужчина… Прекрасный, замечательный, невероятный. Троттл осторожно провёл кожистым кончиком носа по приоткрытым губам Айно, а руки и хвост обвили стан девушки, замерший в ожидании чего-то ещё боле неизведанного и заставлявшего душу и тело трепетать. Так будоражили эти объятия, так звали, так старались запомниться навсегда. Да как такое можно забыть? Да никогда! Такое не забывается… - А у нас будет контакт? – прошептала вдруг Айно, стараясь не обращать внимания на пару шерстинок, прилипших к её губам. Как это странно… О, как странно! - Контакт, Айно – это очень серьёзно… - проговорил Троттл и провёл правым уголком губ по левой щеке девушки. - А разве ты несерьёзно ко мне относишься? – Айно не то чтобы обиделась или расстроилась, но немного напряглась, так как вопрос этот был для неё слишком важен. - В том-то и дело, что серьёзно, - руки марсианина, несмотря на всю важность разговора, нащупав под курткой грудь землянки, нежно коснулись её, легонько сжали, точно изучая все её особенности: округлость, мягкость, упругость, податливость, отзывчивость на ласку. – Если б относился легкомысленно, то давно бы попытался взять целиком всё, чего желаю. Ты хоть понимаешь, что такое прямой контакт? Айно отдалась воле нежных и одновременно страстных рук, и думалось ей в тот момент с большим трудом. - Винни… показывал… - Да я знаю. Только это не совсем то, Айно… - Троттл умерил пыл и оставил взбудораженные груди девушки просто греться в его тёплых ладонях. – Контакт может получиться поверхностным, а может – и очень глубоким, таким, что свяжет навсегда, и эту связь уже ничем не разорвёшь. Иной раз бывает, что даже смертью, - Марсианин прищурился, пытаясь разглядеть девушку без очков. – Поэтому я и хочу обойтись без контакта. Ведь ты не хотела его, кажется. Как-то сторонилась этого, так ведь? А для вас, для землянок, насколько я знаю, простой плотской любви вполне достаточно. Тихий приятный голос умиротворял, убеждал согласиться, набухшая грудь в мужских ладонях просила продолжения ласк. Айно понимала, что Троттл, наверное, прав, но, насквозь пропитавшись негой и самыми радужными мечтами, земная девушка прошептала, коснувшись пальцами антенн марсианина: - Я хочу быть с тобой… целиком… полностью… навсегда… И, сама себе удивляясь, прильнула пылающим лбом к его не менее горячим, налитым кровью антеннам. *** Куда-то вдаль. Они мчали куда-то вдаль. Вольные, словно ветер. Не мысли и не воспоминания – просто обрывки ощущений, которые тут же, наполнив душу, забывались, оставляя после себя лишь свет безграничного счастья. - Упрямица… - прошептали губы рыжего марсианского парня на ухо человеческой девушке, а та будто спала. Или грезила наяву. Или попала в какой-то иной, неописуемый, волшебный мир. У этого мира было имя. ЧуднОе имя, но самое прекрасное во всей вселенной. - Ещё какая! Айно улыбнулась, потому что улыбался он. Нет, не так. Ей было хорошо, потому что хорошо Троттлу, потому что им обоим хорошо. Не он в ней, и не она в нём, а они друг в друге. И во всём вокруг. А всё вокруг – внутри них. Айно не в силах была описать это. Троттл, сколько б ни был умён, тоже. - Идём в палатку, а то простудишься… Марсианин надел очки, взял подругу на руки и, не разрывая контакта, понёс в сторону одинокой палатки. Несмотря на холод осенней ночи Айно совсем не замёрзла, но именно о палатке сейчас и мечтала. Только о ней! *** Айно металась по одеялу, не в силах вынести наслаждения. Собственные ощущения сливались с тем, что чувствовал любимый, ласкаясь к ней, обнимая и осторожно пробиваясь внутрь. Боли девушка почти не заметила: то ли от эйфории, то ли от того, что разделила её со своим мужчиной. Мысли переплетались с мыслями, любовь с любовью, тело с телом. Айно было странно, что мужчина покрыт шерстью, и занемевшие руки всклокочивают её, а в пальцах остаются шерстинки… Айно было чудно, что она не мышь, и тело её под ладонями Троттла гладкое и упругое… Айно сама себя будто ощущала его руками, его антеннами, и знала, что с ним происходит сейчас то же самое. Контакт – это соприкосновение. Это единение. Это нечто такое, что можно познать, но описать – никак. «О, Марс-прародитель! Как же всё это странно! Странно и так прекрасно...» *** Форд проводил взглядом Троттла и Айно, молчаливых, но явно давших понять, для чего уединяются в редколесье, взяв с собой одну из палаток. Голубоглазый мыш улыбнулся и сел у кострища – дежурить. Винни и Модо, недолго посмеявшись над братом и его любовными похождениями, улеглись спать, Туно ушёл в свою стоявшую поодаль от остальных палатку ещё раньше. Кочез утихомирился позже всех – ему не терпелось скорее поставить Акулу на колёса, и он копался с байком до последнего, попутно уламывая разумную машину после починки немного покатать на себе плутаркийца, которого никто из мышей, ясное дело, не жаловал позади себя во время дневных переездов. Кислотик, как звал своего стального товарища погибший Гэб, отчаянно сопротивлялся столь незавидной перспективе, ибо привык «глушить» рыб, а не возить их. Форд вздохнул. Одна сестра не спала, сидя между мотоциклами – своим и Гэбовым – и смотрела в пустоту ночи. Мыш подумал, что они неплохо смотрелись бы вдвоём – его сестрёнка и полубезумный капри. Он – живой огонь, она – само спокойствие. Он веселил бы её, разбавлял своей кислотой её флегматичность, а она унимала бы взрывы в его голове, спасая от опрометчивых, смертельно опасных поступков. Одним только своим чудесным взглядом, одним только присутствием рядом… Эх, жизнь! Никак-то не привыкнуть к твоим выкрутасам. Ридли, поднявшись, наконец, с холодной земли и ласково попрощавшись с байками, подошла к брату и опустилась рядом с ним на трухлявое бревно. Форд прижал сестру к себе и почесал за ухом. Она была боевой, отважной и сильной, но теперь надломилась. Судьба умеет ломать, подсекая под самый корень. - Что говорит Кочез? Долго ещё Акулу на сцепке возить? – спросил Форд, склонившись к антеннам сестрёнки. Прямой контакт был давно привычен им обоим. С ним проще жилось на белом свете. - Постарается доделать всё до следующей ночёвки, - Ридли, прикрыв глаза, обняла брата. – С машинами куда проще, когда они сломаны, чем с живыми. - Ох, Ридли… - Форд ничего больше не добавил, потому что во время контакта слова полностью теряли смысл. Сестре было больно. И самому Форду тоже. Искупаться бы сейчас хоть в капле счастья! Но его не было. И найти негде. Разве что у двоих влюблённых позаимствовать… - Как думаешь, правильно это всё у них? У Троттла с Айно? – спросил он, прерывая контакт. - Лучше пусть будет неправильно, чем совсем не будет. Форд закусил губу. Оплошал. Хотел как лучше, а получилось… как у псиных дурней – через одно место. Ридли едва не плакала. - Но она же человек, а он мышь. Какое у них может быть будущее? - Какое-нибудь да будет, возможно даже, что не самое худшее, - печальный голос мышки зазвенел, как пустая жестянка, и Форда от этого внутренне передёрнуло, а Ридли продолжила, но уже о другом. - Как Тару отыщем, скажи ей всё. Может, у вас тоже сложится? Я не хочу, чтобы ты страдал. - Не знаю, Ридли. Честно, не знаю. Я обидел её, очень сильно обидел. Сдался я ей после этого. Да и вообще – на кой? Среди людей её отца молодцов предостаточно, и все достойны дочери генерала. Они такие же люди, как и Тару, они понимают, как всё должно быть с земной женщиной. И с одним из них всё будет полноценно. И законно. И правильно. И отец её, если что, против ничего не скажет. - А я её с тобой вижу, - сказала мышка, подняв на брата такой же, как и у него, пронзительный голубоглазый взгляд. – Они с Гэбом так хорошо общались. Она способна понять нас и почувствовать. Форд на это лишь вздохнул. Как бы там всё не сложилось, а только б спасти её – добрую, милую, прекрасную земную девочку по имени Тару. Чудесное имя – Тару. Как сказка… * *** Караван из нескольких броневиков и пары десятков боевых мотоциклов, ревя и громыхая стальной обшивкой, двигался под шум дождя то по размытым грунтовым дорогам, то по растрескавшимся остаткам того, что когда-то являло собой автострады. Изредка на пути колонны попадались мимоезжие мародёры, но нападать не решались: Мейсон, покидая Марс, не имел и десятой части теперешнего вооружения и техники, но за два года пребывания на Земле за счёт удачных диверсий и откровенных грабежей «добра» ему удалось захватить достаточно. Что и говорить, крысиный главарь был хорош не только на ложе… Мейсон, ведя один из броневиков в середине автоколонны, был откровенно доволен. Всё складывалось как нельзя лучше. Природные хитрость и изворотливость позволяли ему ничего на свете не бояться, но он всё же запретил себе излишнюю похвальбу, даже в мыслях. Хотя это и было весьма и весьма непросто. Ведь своенравная Фортуна дозволила ему испить таких сладких соков из своей благодатной груди… Обо всех своих тайных и явных козырях он даже и не думал. Что они, когда сегодня Харли, его любимая, но глупенькая мышка, взяла и сама подошла к нему с лаской. Мммм… Неужели всё-таки привыкла? Выкинула чушь из своей хорошенькой, умной рыжей головки, и позволила себе просто жить в удовольствие? Как давно и терпеливо ждал этого Мейсон! Все возможные и невозможные, мыслимые и немыслимые будущие успехи меркли перед одним этим лёгким прикосновением к плечу, перед этим взглядом так и зовущим обнять и не отрываться уже никогда… Она никогда ещё так не делала – не ласкалась первой. Всё чего-то там стыдилась, накручивала себе сверх всякой меры, сверх элементарно разумного. А сегодня с утра… Ух! Мейс улыбнулся, мельком глянув на притихшую рядом на пассажирском сидении мышку. До чего ж она была прекрасна, мила и непостижима. А ведь притом вечно себя в чём-то винила и упрекала. Дурашка. Уууу! Мейс, превозмогая себя, еле-еле сдержался, чтоб не остановить машину и не овладеть любимой женщиной прямо здесь и сейчас, в кабине броневика, наплевав на всё и на всех. Какая же она! Крысиный мужчина, которому было далеко за сорок, столько раз уже ловил себя на непривычной для своей амбициозной натуры мечте: обосноваться где-нибудь тут, на этой планете, передать все дела сыну и просто тихо-мирно зажить вместе с этой милой рыжей девочкой – с самой невероятной женщиной на свете. Никого не было лучше её. Ни-ко-го! А уж Мейсон-то в этом деле как никто разбирался. Сколько их было у него когда-то? Оооо! Мейсон и считать-то не пробовал. Но мышка Харли перечеркнула всех. Мейс, ещё раз глянув в сторону подруги, улыбнулся. Её очаровательные, тоненькие, нервно дрожащие губки, один вид которых доводил крысу до исступления, растянулись в робкой ответной улыбке, и Мейсон, дабы не отрывать рук от руля, положил на бедро Харли свой лишённый шерсти кожистый хвост. Поводил им по бедру, по напрягшемуся в ожидании животику, от которого мужчина каждую ночь буквально сходил с ума… Тьфу ты ж! Не врезаться бы в машину впереди. Антенны мышки (Мейс обожал их, как и всё в этом удивительнейшем из созданий) налились кровью, и она отвела смущённый взгляд. Хочет… - Подожди до вечера, крошка, - прошептал мужчина, весь сгорая от желания опуститься возле неё на колени и любить до истошного крика. Харли кивнула и погладила Мейсов хвост, который так и продолжал потихоньку миловать мягкий животик мышки под старенькой, но вполне ещё сносной одеждой. Эх, приодеть бы её! Как только разрулит всё Мейс (хоть бы и во временный союз вступить с людишками этими, лишь бы прок от этого был), так сразу подыщет для Харли наряды. А впрочем, ей лучше и вовсе без них. К чему скрывать такую красоту под тряпками? Ни одна из них того не достойна. Животик продолжал трепетать под натиском ненавязчивой нежности, а Мейс вдруг поглядел на него и поднял взгляд к лицу сконфуженной женщины. - А что-то у тебя, солнышко, женских дел давно не было, - проговорил он с восторгом от внезапно пришедшей догадки. - Мы ж с тобой, кажется, за последние месяца два ни одной ночки ещё не пропустили. Ты, часом, не хочешь ли сделать меня совсем уж счастливым, а? Машина, водитель которой отвлёкся на личное и забыл объехать очередной ухаб, неуклюже подскочила, изрядно встряхнув и его самого, и пассажирку. Крысиный мужчина за рулём ликовал, а мышка рядом с ним застыла. Кровь схлынула от антенн, сделав их белее белого. *** Мейсон был как никогда осторожен. Харли и так – хрупкая статуэточка, а уж с детёнком во чреве – и вовсе сокровище из музея, на которое и дышать-то страшно. Она смотрела на него сверху, ритмично двигалась в самом прекрасном из танцев и вновь отчего-то плакала. Ну, скажите ж кто-нибудь на милость: за что такое наказание? Что опять в голове творится? Не желает рожать крысёнка? С неё станется с этими её предрассудками. Как это там в песне: «От женщин кругом голова. Влюбись – и бед не оберёшься. А что любовь? Одни слова, и толку вряд ли с них добьёшься…»** Мейс, оторвав правую руку от её левой груди, промокнул серой шерстью на пальце горькие слёзы юной женщины. Мейс не выносил, когда она плакала. Странная, непривычная такая сентиментальность: то ли старел он, то ли ещё что-то, но рыжая мышка с голубыми глазами давно завладела им, и этим невольным чарам уже не хотелось противиться. А она и не пользовалась этим даже. Чистое, совершеннейшее во вселенной существо… У крыс такое пренебрежение собственными интересами считалось большим недостатком, но невзирая на это Мейсон обожал свою Харли. Как знать, может даже, за этот вот самый изъян. Было время (на Марсе ещё, когда Мейс шпионил в стане Борцов за свободу), он смотрел на неё с откровенным презрением и скукой. Было и так (после того уже, как, разоблачённый, похитил её, дабы уйти от преследования живым), что считал себя господином, а её – чем-то вроде презабавного трофея. А теперь Мейсон был у ног Харли, теперь видел совсем иначе, теперь чувствовал внутри что-то непонятное. Никогда с ним такого не было… Мышка вздыхала от страсти, но по-прежнему отводила глаза, а лунный свет, проникавший сквозь окошечко в походной палатке, нежил её так же неистово, как и смелые, ловкие руки крысы. Да, крысиный род славился этим умением – любить телами. И Мейс всегда старался, как только мог, не позволяя себе хоть в чём-то повторяться. Наблюдать за тем, как совокупляются глупые и грубые псы, было откровенно противно – это не назовёшь любовью. Мыши ловят какое-то там неописуемое наслаждение от соединения чувств и мыслей, но телесная близость их проста и скучна, как голая пустыня на Марсе. Бабы – брёвна, у мужиков – никакой фантазии. Разве что белые горцы из долины Капри, вроде бы, на что-то там способны, но и это лишь жалкая пародия на любовь. И только крысы умеют делать это по-настоящему, так, что никто устоять не способен. Лишь пробуждённая женщина может быть счастлива, а тот, кто с нею, тот самый, пробудивший её – счастливее стократ. Только отчего, отчего же она всё плачет? - Ну, что ты? Мышка вздрогнула, перестав двигаться. Мейсон слегка заволновался. - Тебе что, больно? Где? Он остановил её движения и коснулся тайного местечка у основания хвоста. Харли вздрогнула и задышала ещё чаще, вплетая в сладостные вздохи редкие тонкие всхлипы. - Я предала тебя, Мейсон, - жалобно шепнула она, склоняясь к самому его уху, и Мейсон ощутил знакомый манящий запах, тот самый, за который отдал бы все планеты во вселенной со всеми их несметными богатствами, если б кто-то предложил ему столь неравный обмен. Богатства – вздор. Потерял одни – найдёшь другие. А женщина эта – одна. Одна на всём белом свете. Да ещё и не одна теперь… Мейс усмехнулся этому мысленному каламбуру. Интересно, кто ж там: ещё сын? Или дочка? Признаться честно, Мейс о таком никогда и не думал, не подозревал, что оно вообще возможно. История не помнила, чтоб мышь родила от крысы, равно как и наоборот. Виды всегда люто ненавидели друг друга, и вся история Марса, по сути – это бесконечная череда кровавых распрей за главенство над землями и богатствами их почв и недр. Мышиные женщины никогда не интересовали крыс – они ведь скучны и нелепы в своём подражании спиленным древесным стволам. Мыши же крысиными бабами высокомерно брезговали. Идиоты! Да что уж там. Чёрт с ними со всеми! Оказалось, что плод любви между крысой и мышью – это вполне реально, и теперь Мейс с наслаждением гладил ещё совсем незаметный животик будущей мамочки. Мамочки Харли… Мейсон ощущал себя абсолютно счастливой крысой. То, чего потребует жизнь, он добьётся, а для того, чтобы быть довольным судьбой, у него имеется всё. Лар – его гордость, надежда и опора. Харли – тяжеловата характером, но для крысы, чем сложнее преграда, тем приятней преодоление. А теперь ещё и крохотный сюрприз для довольного папаши… - Я предала тебя… Да что ж она твердит всякий вздор, как заведённая?! - Ты? Да сроду не поверю. Ты – ангел. Но в этот момент снаружи послышался звук мотоциклетного мотора. Мейсон насторожился. Лагерь должен был спать, охраняемый часовыми. Несколько выстрелов и псиная ругань окончательно вывели мужчину из состояния расслабленного блаженства. Он аккуратно снял с себя испуганную, сжавшуюся мышку и, кое-как натянув штаны, выбрался из палатки. А там его уже встретил Лар с не слишком-то добрыми вестями. - Бать, пленники сбежали! И эта Каллио с ними. *** Мышка так и не выходила из палатки, и Мейс, отдав приказ сыну и нескольким псам преследовать беглецов, вернулся внутрь крохотного домика из брезента. Одетая Харли сидела там, обхватив руками согнутые коленки, и пустым взглядом смотрела перед собой. Мейс не мог на неё сердиться, хоть и сразу понял, что побег пленников – её рук дело. - Харли, скажи: зачем? – спросил он, присев рядом с ней и тоже уставившись в полутьму перед собой. – Прощение у них покупаешь, да? Оххх, Харли! Я не собирался их убивать, пытать или хоть как-то ещё вредить им. Только использовал бы для нашего общего блага – вот и всё. - Как ты не поймёшь, что нет, не было и не будет никакого НАШЕГО ОБЩЕГО блага? Ничего нашего и ничего общего! – неожиданно резко, твёрдо и запальчиво бросила рыжая мышка. – Я не могу быть твоей, не могу принять тебя таким, как есть, не могу пойти за тобой. Понимаешь ты, или нет?! Ты подлец, ты обманщик, ты вражий пособник. Такие, как ты, виноваты во всех бедах Марса. Можешь ты уяснить, наконец, что своими руками – вот теми самыми, которыми вечно меня хватаешь! – внёс лепту в уничтожение собственной планеты, родной планеты, Мейсон. Можешь ты это осознать уже? Можешь?! Мышка закрыла лицо руками и склонилась к согнутым коленям. А крысиный мужчина в кои-то веки молчал, не зная, что и ответить. Он не привык испытывать угрызения совести – они в принципе чужды его народу, но Харли так отчаянно взывала к этому (чисто мышиному, надо сказать) атавизму, что волей-неволей что-то и впрямь начинало проскальзывать в сознании Мейса, отравляя дотоле простое, в общем-то, восприятие жизни и собственных действий в ней. - Так что ж ты с ними-то не сбежала? Меня тут всё отвлекала изо всех сил… Мейсону было тошно, но в какой-то момент вдруг подумалось, что Харли, может статься, ещё муторней. - Я хотела, - простонала несчастная мышка, - да куда мне теперь? Я с тобой теперь навсегда повязана… Будь ты проклят, Мейсон… Будь ты проклят! - Да, они не примут тебя такой – крысиной женой и матерью, - Мейсон понимал, что слова его, точно острые гвозди, но не смог сдержаться – слишком долго держал всё в себе; а ведь это было правдой – горькой, но чистой правдой. - Эти твои святые Борцы за свободу! Ты в ножки им упадёшь, будешь со слезами каяться, а они только плюнут и оттолкнут с презрением. Об этом ты сейчас так горько сожалеешь, да? Полагаешь, что лучше быть побитой и оплёванной, чем любимой? Харли молчала. Теперь она не знала, что противопоставить крысиной логике. - Или белого мальчишку своего вспоминаешь? - Неважно уже, - прошептала мышка, и Мейсон не стал продолжать разговор, так как он уже превратился, в общем-то, в монолог и не имел никакого смысла. *** Мейсон ходил взад и вперёд, ожидая возвращения сына. Харли сидела возле палатки и тоже тревожно вглядывалась в подсвеченную включёнными фарами темноту. Мейс знал, конечно, что Лар парень смышлёный и не станет попусту подвергать свою жизнь опасности, и всё ж родительское сердце было не на месте. Как ни крути, а ночная погоня за опасным беглецом-спецназовцем, укатившим на своём тяжеловооружённом байке – это тебе не прогулочка в парке. Чёрт бы с ними, с бежавшими пленниками! Мейс уже начинал жалеть, что вообще пустил за ними юношу. Нечасто ему вспоминалось, как пришлось стать отцом, но теперь вот, когда псы вокруг что-то тявкали на своём противном наречии, а женщины-крысы перешёптывались и поминутно зыркали то на него, то на тихую Харли, пришло на память. Мейс тогда был молод и горел неуёмным желанием пробиться в этой жизни повыше. Для крыс амбициозность – главное из достоинств. Война уже вовсю бушевала, и все крутились, как могли: каждый из крысиного народа не только спасал свою жизнь, но и старался урвать для себя кусок хоть чего-то, да только б пожирнее. Мейсон исключением не был. Ничто его не сдерживало, и к тридцати с небольшим годам каждый второй мужчина был ему лютым врагом и завистником, изо всех сил стараясь перегрызть ему глотку, а каждая вторая баба мечтала залезть в постель. Первым Мейсон, всегда бдя и ничего не упуская из виду, безжалостно обламывал все их «высокие» мечты, а вот вторым охотно шёл навстречу, и лишь довольно посмеивался над тем, как крысиные девки цапались меж собой не на жизнь, а насмерть за право быть у Мейса в фаворе. Он ни одну из них не обидел и со всей своей природной страстью долгое время предавался разврату. Хотя всегда с осторожностью, дабы ни у кого из любовниц не возникло потом мысли поиметь с него больше, нежели просто ночные утехи. Не хотелось, чтоб потом толпы крысят шастали по округе. Да, любой крысиный мужчина не прочь был бы сделать так, чтоб его славный генофонд разбрёлся по марсианским далям, однако вся эта возможная возня откровенно не срасталась тогда с его далеко идущими планами. Но однажды одна из баб всё же заявилась к нему с ребёнком. С его ли, нет – неизвестно (хотя Мейс и был уверен, что с чужим), но деваха взяла, да и смылась на следующий день, а крысёнка ему оставила. Один «мудрец» посоветовал псам продать или вовсе «водолазом» сделать. Матери, мол, не нужен, а тебе-то на что? Собственно, Мейс согласен был, что неистово пищавшая, пачкавшая пелёнки проблема ему и впрямь нужна была, как мышиные антенны, тем более, что родство с дурно пахнущим свёртком доказать было никак нельзя. Однако Мейсон поглядел тогда на крысёнка и… не решился бросить. Первое время корил себя за эту странную слабость, но так и продолжал воспитывать. По правде сказать, сам-то он с мальцом особо не нянчился. Нашёл пёсью бабу с молоком и приставил к ребёнку, так как крысы женского пола тут же все разбежались, как только замаячила перспектива вылезти из постели и встать на вахту у колыбельки с дитём. Первое время Мейсон ужасно злился и на себя, и на ребёнка, воротил нос и навещал мальчугана редко, тем более что насущные дела не позволяли расслабляться. Но вот пострелёнок стал подрастать, и невольный опекун вдруг увидел, что парень-то весьма и весьма толковый. Мейс стал проводить с ним всё больше времени (насколько позволяла суровая жизнь, конечно же) и не заметил, как привязался. И не вспоминал теперь даже о том, что Лар мог быть не от его семени. С тех пор папаша Мейс ни разу не пожалел о своём давнишнем мягкосердечии, ибо сын был точь-в-точь, как он сам. Нет, лучше. Во всём. И Мейсон знал, что на этого парня можно положиться. Во всём! Да, именно так! - Да где ж его носит? Харли встала и подошла к Мейсу. На него не глядела, но было во всём этом что-то, что сближало их сейчас, создавая зыбкую иллюзию единения, видимость того, что у них всё же есть что-то общее… Харли тоже любила мальчишку и с тревогой ждала его возвращения. *** Лар вернулся ни с чем, но расстроен этим был только он сам, Мейсон и Харли же могли только порадоваться. Козырей в рукав можно и новых набрать, коль надо будет, а смышлёные сыновья на дороге точно не валяются… Мейсон сидел возле спящей мышки, дожидаясь утра. Он не хотел ни спать, ни заниматься любовью. В нём будто треснуло что-то, порвались нити… Крысиный мужчина сидел в палатке и в тусклом свете переносного фонарика рассеянно разглядывал свои раскрытые ладони. «Можешь ты уяснить, наконец, что своими руками – вот теми самыми, которыми вечно меня хватаешь! – внёс лепту в уничтожение собственной планеты, родной планеты, Мейсон. Можешь ты это осознать уже? Можешь?!» - так и звенели в его голове жестокие, но правдивые недавние слова Харли. Мейс перевёл взгляд на любимую женщину, на своего прекрасного ангела, и в какое-то мгновение ему показалось даже, что он начал что-то понимать… *** Тару было страшно, хоть она и сидела, надёжно зажатая между Доджем спереди и незнакомой человеческой девушкой сзади. Хорошо хоть мотоцикл у бурого мыша был большим и чрезвычайно мощным, а посему позволял разместиться на своём сидении сразу троим и с лёгкостью мчал их через какой-то жуткий, умерщвлённый войною посёлок. Уходя от погони, Додж не спешил вступать в перестрелку и правильно делал, наверное. С двумя пассажирками куда разумней было просто поднажать, что он – хвала небесам! – и сделал. Те, кто гнались за ними, не открывали огня. Должно быть, боялись задеть Тару. Девушка, едва дыша от бьющего в лицо ветра, мысленно поражалась. Никогда бы она не подумала, что станет объектом столь пристального внимания со стороны всевозможных врагов человечества и окажется в самой гуще событий… Жизнь крутила её, швыряя, точно ураган крохотную песчинку. Думал ли жестокий шторм о том, что песчинка имеет душу. Вряд ли. Впрочем, Тару по жизни везло куда больше, нежели многим. Вечный сон разрушенного посёлка неожиданно вскипел грохотом стрельбы, и Додж, стараясь увернуться от прицельной или шальной пули, свернул в одну из подворотен. Но там наткнулся на вскинутое оружие сразу нескольких земных автоматчиков. - Не стреляйте! – закричала незнакомка позади Тару и ловко спрыгнула с мотоцикла. – Это я – Чарли! За нами гонятся! Бойцы в разномастных камуфляжах, ослеплённые ярким светом фары, морщась, сняли мотоцикл и его седоков с прицела и побежали «встречать» незваных гостей, а ошалевшая Тару, сойдя на землю, едва не упала. То ли голова от езды закружилась, то ли вернулась болезненная слабость, но девушка не в силах была устоять на ногах, и тут же оказалась на руках у Доджа. Невольно расслабившись, она почти потеряла сознание, и вышла из полуобморочного состояния лишь уже в каком-то тёмном, холодном и сыром помещении, где неприятно пахло затхлостью и чем-то ещё таким, что делало воздух малопригодным для дыхания. Но кто знает, может, в этом жутковатом мёртвом поселении других надёжных укрытий просто не было, либо это было ближайшим. Мысли вновь были какими-то вялыми, затуманенными, но теперь девушка могла расслабиться, так как рядом был верный друг. Додж не отпускал Тару, то и дело щупая пылающий лоб девушки, а она только тому и радовалась. Ей до смерти хотелось объятий. Что и сказать – избаловал её Гэб. Приручил и ушёл навсегда… Додж, поняв, что Тару в нём резко нуждается, больше не отходил от неё. В подвале одной из развалин люди, одетые, кто во что горазд, и так же, в общем-то, вооружённые, учинили беглецам допрос. Но лишь узнав, что Тару приходится дочерью самому главнокомандующему, тут же сняли с неё все подозрения. На марсианина, правда, смотрели косо, однако заверения девушки на его счёт, хоть и со скрипом, но всё же приняли. Люди эти были партизанами, а с недавних пор их потрёпанный разношёрстный отряд являлся чем-то вроде связующего звена между рассредоточенными основными силами армии. Как выяснилось, те, кто гнался за Доджем и его пассажирками, скрылись, лишь почуяв, что дело пахнет нешуточным боем. - От крыс никто ничего другого и не ожидал, - со знанием дела вымолвил марсианин и после того, как его закончили расспрашивать, попросил выделить хоть какое-то спальное место для Тару. *** Тару долго не могла заснуть, хоть Додж и держал её за руку, точно заботливый отец, отгоняя печаль и тревоги. Его ладони казались девушке прохладными, а это означало, что у той вновь поднялась температура. Наверное, не успела её долечить молчаливая рыжая мышка по имени Харли… И Каллио, и Додж на пару недоумевали, почему Харли не попыталась убежать вместе с ними. Ведь именно она, по словам мыша, устроила побег: в тайне от Мейса и Лара передала Доджу записку, из которой бельмастый боец узнал, как отключить генератор силового поля, где искать Тару и мотоцикл, а также как и когда лучше всего это сделать. Тару, мысли которой едва ворочались в голове, а с языком во рту дело обстояло лишь немногим лучше, предположила, что отважная и самоотверженная мышка решила отвлечь на себя внимание крыс, а посему Тару очень за неё волновалась. Такая хрупкая, нежная девушка среди этих грубых, довлеющих над нею мужчин. Додж вздохнул, наверняка очень сожалея о том, что не сумел вырвать из крысиных лап соотечественницу. - Ей там очень плохо, - болезненно промямлила Тару. - Мы обязательно ей поможем, ведь правда? - Обязательно, - пообещал ей Додж, как малому ребёнку, и дал воды из принесённой кем-то фляги. Как же хорошо, что он остался жив, что он здесь, вместе с Тару! И как хотелось бы верить в то, что и остальные могут быть ещё где-то на Земле, а не ушли за край всей этой круговерти! - Додж, как думаешь, наши живы? – прошептала Каллио сквозь частую дробь, которую выбивали её зубы. - Я не чувствовал их смертей, - неопределённо ответил мужчина и укрыл девушку одеялом, которое принесла та самая девушка – Чарли. Она была здесь механиком и вообще отчаянной девчонкой. Пару дней назад, когда отряд находился ещё примерно в дне пути отсюда, она ушла в составе небольшой группы на разведку, и попалась бдительным крысам. На Тару была довольно тёплая одежда (которую утром принёс ей Лар), рядом с девушкой в обнимку лежал мохнатый марсианин, пытаясь хоть немного согреть, но её всё равно жестоко знобило. Бедная Тару съёжилась, теснее прижавшись к боку Доджа. Странно так, но её, взрослую девушку, это ни чуточки не смущало. Ему, лучшему другу Гэба, она полностью доверяла. Да и вообще, он производил впечатление серьёзного, добропорядочного мужчины с более чем достойным воспитанием. Вдобавок ко всему, в полузабытьи жара ей казалось, будто она совсем ещё маленькая девочка, и не зазорно греться в чьих-то объятиях. Тару припомнилось, что Додж телячьих нежностей не любил, но в тот миг не нашла в себе силы отказаться от его дружеской поддержки. - А Гэб? – без особой надежды в голосе спросила она, в который уже раз коснувшись пальцами шипа в ухе. - Его этот морской мутант с гидроцикла сбросил, потом с Кислотиком в зубах под воду ушёл. Так по воде хлестнул, что… Ох, Тару… Не знаю я. Спи, - шепнул Додж и в который уже раз погладил Тару по горячему лицу. От жара, наверное, и от ноющей душевной боли её сновидение вышло таким бредовым. *** Тару снился свет. Яркий такой, всепоглощающий, но мягкий. Из этого сияния соткалась вдруг прекрасная фигурка белой мышиной женщины. Та протянула не по земному изящную руку, и Тару вложила в неё свою, такую же белую, но ещё более тоненькую, детскую ручку… Тару, точно сотканная из легчайшего пуха, летела вслед за чудесной мышью и видела впереди город. Такой, что и слов не найти, какой сказочный. Только Тару всё оглядывалась назад. Там, внизу, в вековечной тьме, среди страшных смердящих существ, в аду, который они почему-то называли мудрёным словом «лаборатория», продолжал маяться её брат… - Ярни не хочет в город, - взглянув в лучистые глаза своей провожатой, взмолилась вдруг Тару жалобным детским голосом. – Ярни хочет к братику. Ярни хочет к Гэбу! - Ты не можешь вернуться, детка, - чистейшим звоном колокольчиков и пением весенних ручьёв прозвучал печальный голос, - твоё тело не примет тебя обратно. - Нет! Нет! Нет! Ярни хочет к Гэбу, к Гэбу, к Гэбу! – разрывая ткань прекрасных иллюзий впереди, завопила охваченная отчаянием Тару. - Ярни хочет к Гэбу! – прокричала она и проснулась… *** Иуи вернулся к тому берегу, где оставил странное мохнатое существо, со взрослыми, и те, оттеснив юного дагона, с осторожностью приблизились к пришельцу. По его позе видно было, что он пытался двигаться, но, наверное, сил у него совсем не осталось. Он неровно и сипло дышал, и свист, вырывавшийся из его груди, неприятно резал по ушам. Среди взрослых дагонов был один из младших военных вождей, которого Иуи с большим трудом удалось привести сюда. Но теперь он, после того, как подполз к существу и прислушался к его спутанным воспоминаниям, пошевелил надгубными усами и во всеуслышание заявил: «Мальчишка не соврал. С союзниками дело нечисто». Те, кто пришли с вождём, заволновались, плохо скрывая мысли, а Иуи, поняв, что они собираются вернуться в море, задал тревоживший его вопрос: «А что делать с пришельцем? Он умрёт, если мы его здесь оставим. У него чистая душа – он достоин помощи!» «Неподалёку, в сторону заката, расположились людские вожди и воины, - был ему суровый ответ от сородичей, которые уже почти скрылись в пучине. – Ты спас мохнатого, ты и тащи его к людишкам. Помогут они ему или нет, а мы сухопутным всё равно не лекари». Юный дагон, восприняв слова взрослого, закрыл глаза двойным слоем полупрозрачных век. Тащить на себе высокорослого мохнатого человека, по камням, до какого-то неведомого места, которое отсюда и не видно даже… В большом же долгу будет у него этот полумёртвый парень! *Имя переводится с финского как «сказка», «миф», «легенда». ** «От женщин кругом голова»