Соприкосновение

Харли, починив акваланги, не стала звать кого-то из псов – решила отнести в штаб сама. Мышке, в общем-то, неплохо жилось в крысино-пёсьем лагере, но к своим тянуло столь же сильно, как и прежде. Страшновато было, однако ноги сами несли её поближе к мышиному отряду. Как теперь жить, когда никак не можешь разорваться на две части? Как выбрать, если это в принципе невозможно? Ох… Харли, пройдя через КПП, никого из сородичей не увидела. Должно быть, они отдыхали в казарме. И ничего не оставалось, как только, вздохнув, направиться прямо к штабу. Передав акваланги кому-то из встреченных у двери офицеров, рыжая мышка развернулась и заторопилась обратно. Странное это чувство: когда и разочарование гложет, и в то же время чувствуешь некоторое облегчение. И хочется, и колется… В итоге, так, призадумавшись, марсианка быстро дошла до всё того же КПП, не зная даже, просто пройти через него, не оглядываясь, или на мгновение остановиться. И вот в этом самом замешательстве Харли и наскочила вдруг на кого-то, чьи руки вдруг схватили её, заключив в объятия. Мышка опешила. Особенно, когда увидела перед собой такую знакомую белую шерсть на крепкой мужской груди. - Куда так торопишься, красавица? – спросил Винни, не собираясь, похоже, отпускать Харли, точно пойманную на лету пташку. - Не стоит. От счастья своего всё равно не убежишь. И я в жизни не поверю, что тебе не терпится вернуться в этот крысиный рассадник. - Винни, зачем ты опять начинаешь? – Харли захотела вырваться; ничем хорошим разговор этот закончиться не обещал. - Да ладно, ничего я не начинаю, - вопреки всем её опасениям, примирительно шепнул белый парень и склонился над ней, оказавшись так близко, что мышке стало не по себе. – Харли, я поговорить с тобой хотел. - О чём? – спросила мышка, всё же продолжая отстраняться от Винни; она, пожалуй, пообщалась бы с ним, но не так, не в обнимку, да ещё на виду у всего штаба. – Давай поговорим. Отпусти только. - Ну… ладно, не вопрос. Хотя обычно мышки любят Винсента Великолепного, - усмехнулся он и выпустил Харли из рук. Винни. Это был тот самый, шальной и разудалый, но милый сорвиголова, который искал Харли целых два года, верный своим чувствам и пылким обещаниям. Он был тот же. Да только вот Харли изменилась… Мышка его балагурства не оценила, и тот продолжил уже серьёзно. - Прости меня. Я с тобой очень жесток был и много лишнего наговорил, я знаю. Дурной характер… Мышка в ответ лишь молча покачала головой. Глаз на него она так и не подняла. И не потому уже, что стыдилась чего-то, а оттого, что нечего, по сути, было ему ответить. - Харли, - обратился он к ней по имени, точно стараясь вложить в эти пять незамысловатых звуков всю широту своей души, - я хотел сказать тебе… Давай начнём всё с начала, а? Ты же ведь по-прежнему – моя Харли. Молодая мышиная женщина взглянула, наконец, на Винни. Довольно высокий и стройный парень смотрел на неё сверху вниз, и в глазах, красных, как кровь, всегда кипящая у него в жилах, играли огоньки внутренних противоречий. Капри, к которым отчасти относился молодой байкер, как известно, сложных мысленных конструкций в уме не строят, у них всё просто: либо так, либо эдак. Казалось, он не совсем уверен, что хочет именно того, о чём говорит, однако природная простота мышления вкупе с понятиями о мышиной чести и достоинстве заставляли его теперь искать примирения с давней возлюбленной. Может, привычка не отпускала. Возможно, волновала присущая горцам темпераментность. Одного лишь не ощущала рыжая мышка, ловя его чувства и эмоции – настоящей любви. Той самой, неподвластной разуму и глубокой привязанности, что порой единит две души и делает их счастливыми. Харли ведь знала теперь, какой может быть любовь мужчины, и у юноши, взрывного, как его обожаемые гранаты, в сердце имелось много чего, но вот этого – не было. Он чувствовал себя виноватым – да. Хотел извиниться и помириться – почему бы и нет? На самом деле, этого сейчас желала и сама Харли. Но не более. Казалось, вся их красивая история, влюблённость, в которой несмотря ни на что купались когда-то их беззаботные юные души, так и осталась там, за миллионы километров отсюда, на родном, искалеченном войной Марсе. А здесь, на Земле, всё стало как-то иначе. Он говорит: «Давай начнём сначала», - а сам не понимает даже, что разлюбил. Надеется, что всё ещё возможно, не отдаёт себе отчёта в том, что уже не слушает своё сердце, а продолжает, по сути, мчать по инерции. Ведь привык же гонять, не задумываясь даже, как будет останавливаться… И того, что прежней Харли ему уже не вернуть, тоже не ведает. Он мальчишка ещё. Славный, как ни крути, много уже успевший повидать, вполне заслуживший уважение среди товарищей, но всё-таки ещё слишком юный. Не ему взваливать на себя такое бремя, не ему пытаться склеить разбитое, не ему растить чужое дитя, да ещё такое… Не ему, тому, у кого впереди, быть может, какое-то особое, новое счастье. С кем угодно счастье, только не с Харли. Не с ней, не с женщиной, которую по-прежнему жгло то, чего он никогда не сможет понять. Заставит себя простить, быть может, но до конца принять всё равно не сумеет. Да и Лар ни за что не допустит, чтобы Харли вернулась к тому, кто убил его обожаемого батю. «Нет, Винни, ни к чему это всё. Без обид. Жаль всего того, что было, да. Но ничего не вернуть, хоть тресни». - Нет, - покачала мышка головой, - не твоя уже. Белый парень нахмурился, собираясь с мыслями и не веря, казалось, тому, что слышал. Он вознамерился что-то ответить, но вокруг неожиданно начался какой-то переполох, засуетились дежурные на КПП, и вскоре на территорию расположения штаба въехала на мотоцикле та самая человеческая девушка, которой Харли недавно помогла сбежать из Мейсова плена. *** Тару проснулась и огляделась по сторонам. Было довольно темно и тихо, а окружающая обстановка казалась какой-то до боли знакомой. Что-то сильно напоминала. Но что? Душно было. Горячий воздух… Девушка вскочила. Она была в какой-то землянке: крохотной, тесной, низкой. Без окон, лишь с отдушинами в незамысловатой деревянной обшивке. Даже тусклого освещения от закопчённой масляной лампы было достаточно, чтоб Тару оглядела всё помещеньице. Каллио сидела на небольшой застеленной койке, и кроме этой одинокой лежанки да тумбочки возле неё из мебели ничего здесь не было. Тару, припомнив своё невольное пребывание у крыс, запаниковала. Неужели кто-то вновь держал её под замком?! Тару слишком плохо помнила всё то, что было до этого. От Мейса она вместе с Доджем сбежала. Да… Потом они ехали к отцу, попали в передрягу. Лес, Кислотик, Ридли… Так-так-так! Тару поморгала: глаза не болели и видели хорошо. Было отрадно это сознавать, но сей факт размышлениям девушки ясности не добавил. Она смутно, но всё же вспомнила отца, Гэба, хрустальный мост… Тару бросилась к двери, стала дёргать её, толкать, но ни туда, ни сюда дверь не открывалась. Тару забарабанила по ней кулаками, в отчаянии ударила ногой, но лишь сильно ушибла стопу. Деревянная створка, отделявшая девушку от внешнего мира и хоть каких-то ответов на вопросы, теснившиеся в голове, оставалась неумолимо тверда в своём намерении не выпустить узницу. *** Вуори, получив короткий доклад, оставил белого марсианина в компании монстра из глубин, а сам поспешил к штабу. Нужно было досконально во всём разобраться, внимательно выслушать партизанку, которая привезла столь недобрые вести, и предпринять какие-то меры. Сможет ли Гэб сам разобраться с поручением? В общем-то, мыш казался странным и простоватым, но впечатление глупца явно не производи, а потому, решил Вуори на ходу, можно было ему довериться. И земной генерал ещё быстрее зашагал к штабу. *** - Мы видели плутаркийцев: два соединения, рыб по триста в каждом, - докладывала симпатичная, хоть и сильно потрёпанная девушка-партизанка; на очень даже миловидном лице горели непоколебимой решительностью большие зелёные глаза, на которые надоедливо спадали неровно остриженные каштановые прядки. – Попытались с ребятами их ликвидировать, но попали под воздействие каких-то излучений и… - голос девушки сорвался. - Словом, господин генерал, мы понесли огромные потери, поняли, что нам с противником не справиться, и отряд направил меня с этой информацией к вам. У меня среди всех самый быстрый мотоцикл. Отважную красавицу звали Чарли Дэвидсон, и она, немного сбивчиво от усталости и волнения, рассказывала Вуори, его офицерам и двум мышиным командирам о том, что угрожало теперь не только ставке, но и, возможно, всему человечеству. Плутарики, судя по всему, так и не сумев заполучить дочь генерала для шантажа, теперь вознамерились уничтожить его, обезглавив тем самым сопротивление. Вполне возможно, что если бы врагу удалось расправиться с главнокомандующим, то отпала бы необходимость в уничтожении жизни на Земле, ведь разрозненные отряды регулярной армии и прочие боевые формирования без единого руководства станут куда как менее эффективными. Растерянные люди наверняка перестанут оказывать столь жёсткое сопротивление. Это так. Во всяком случае, не исключено. Однако знать это наверняка никто здесь не мог, и Вуори был как никогда твёрд в намерении вести борьбу до конца. И желательно – до победного. В принципе, людей у генерала было вполне достаточно, чтобы отразить нападение: собственные немалые силы, огромный боевой опыт марсиан, технические возможности «Сомниосуса» и, если повезёт, помощь дагонов. Всё это давало определённые шансы на победу если и не сразу в войне, то уж в сражении наверняка. Подошедшая чуть позже к штабу Царевна ещё больше подогрела уверенность генерала в его правоте, но предстояло обсудить самое трудное – то, как они будут бороться с жестокими предателями плутаркийского рода и их неведомым оружием. Как удалось выяснить из невесёлого рассказа партизанки Чарли, излучатели были громоздкими, но это было, пожалуй, их единственным слабым местом. Во всём же остальном машины приближались к идеалу простоты и функциональности: несокрушимая плутаркийская сталь, немалые размеры, чтоб вместить в себя, как в небольшую крепость, до нескольких десятков солдат, и убийственное излучение, распространявшееся сквозь воду, почву и даже воздушную среду. Что с этим было делать, никто из собравшихся пока не знал, но тут же было принято решение привлечь к делу все светлые умы, какими располагали сейчас союзники: инженеры генерала Вуори, учёные с «Сомниосуса», двое мышей (Кочез и Харли), да к ним ещё и девчонка-механик по фамилии Дэвидсон. Распорядившись об этом и попутно ещё кое о чём, главнокомандующий Земли вышел из помещения штаба и направился к морю – глянуть, как там обстоят дела с капри и дагоном, но не успел он пройти и половины пути до соответствующих ворот, как увидел Гэба, спешащего ему навстречу. - Гэб поговорил с дагоном, генерал, - сообщил тот без предисловий, как только поравнялся с Вуори. – Иуи молод и не имеет влияния на свой народ, но он обещал поговорить со старшими. Он поможет. Гэб видел его разум, Гэб ручается. - Это замечательно! – искренне похвалил человек марсианина. – Я прошу вас пока подежурить у моря, чтоб дождаться ответа от дагонов. Я распоряжусь, и вам выдадут паёк, а обо всём, что вам будет нужно – спрашивайте. - У Гэба всё есть, генерал, - отозвался белый мыш, тряхнув лохматой головой. – Гэб за друзей только волнуется. И за Тару. Вуори нахмурился. Не время было сейчас затевать этот разговор, но земной мужчина не выдержал: слишком уж сильно напрягал отца какой-то нездоровый интерес инопланетянина к его дочери. - Послушайте, Гэб… - он подошёл к рослому марсианину почти вплотную, вперив в того предельно твёрдый и даже грозный взгляд. – Ваши товарищи не сообщали мне о каких-либо потерях в личном составе отряда, так что, думаю, вам не о чем тревожиться. Вы обязательно встретитесь с ними, когда решится вопрос с дагонами. А вот насчёт моей дочери… - Вуори сделал совсем уж каменное лицо. – Призываю вас забыть о ней. Прямо сейчас вот взять, и забыть. Навсегда! У вас есть девушка-марсианка, которая обожает вас, что называется, больше жизни. Я имею в виду Ридли. Я тут много чего видел, пока вы между жизнью и смертью находились. Поверьте – лучшей пары вам не найти. А Тару вся эта ерунда ни к чему. Она человек. И жизнь у неё должна быть человеческая. Для неё так будет лучше. Вы же меня понимаете? Марсианин смотрел на человека сверху вниз, и чудной взгляд с каждым мгновением всё больше застывал, вбирая в себя и навсегда запечатлевая какие-то неведомые Вуори душевные муки. - Гэб понимает… - тихо пробормотал он, - но ведь Тару… сестрёнка. У Вуори, сколь ни был он закалён жизнью, страшно защемило внутри от этого «сестрёнка». В этом простом слове было так неожиданно много тепла и чего-то ещё до того трогательного, что земной главнокомандующий ощутил себя полнейшим ничтожеством, безжалостно разбивающим сердца. Но отступать, увы, было некуда. - Я вам сочувствую, Гэб. По поводу вашей маленькой сестры… Это страшно. Даже вообразить трудно. Но… не ищите её в моей дочери. Тару вам не сестра и быть ею никак не может. Вы взрослый мужчина, Гэб, и должны понимать, что на Марсе, куда вы, несомненно, вернётесь, если удастся выжить, у Тару нет никакого будущего. Зато оно очень даже возможно здесь, на её родной планете, среди ей подобных. Если, конечно, вы поможете сохранить всё это. Генерал умолк, по-прежнему ощущая всю неприкрытую пакостность своего поступка, но оправдывая себя заботой о судьбе дочки. Глубоко сокрушаясь, он ожидал, что же скажет на это мышиный парень. А марсианин отвёл взгляд, грудь и плечи его заволновались так, словно он подавлял в себе что-то отчаянно рвущееся наружу, и ответом была лишь короткая отрывистая фраза из двух убийственно горьких слов: - Гэб понимает… *** Море… Как же здесь, на Земле, было красиво! На Марсе Гэб моря никогда не видел. Только родные горы помнил смутно, а потом всё пустыни, пустыни… А тут неизмеримо громадная водная стихия обдавала солёным дыханием и ласкала босые ноги. Капри, сидя на корточках, наблюдал за тем, как, точно игривый зверь, море то подкатывало к нему, то отступало. И так снова и снова – до бесконечности. Из глаз парня текли слёзы, добавляя солёности морской воде, а он, понимая их неуместность и бессмысленность, всё никак не мог с этим справиться. Да, сестрёнке Тару будет лучше здесь, на родной планете, у этого чудесного моря, с отцом и другими людьми. За это, за будущее счастье милой Тару, Гэб отдал бы жизнь, не раздумывая. Да-да, вот эту самую жизнь, новую, возвращённую ему, полноценную и возможно даже долгую. Не пожалел бы. Как она не пожалела, пойдя за ним к хрустальному мосту… Если только сестрёнке будет хорошо, то и Гэбу ничего больше и не надо. А слёзы эти… глупые они. Но всё капают и капают. Гэб понимал, что то, как рассудил генерал Вуори – это правильно, единственно верно и всё такое, но невыносимо больно было сознавать, что больше никогда Гэб не обнимет свою Тару, не прикоснётся к родной душе. И чем больше думал он об этом, тем сильней изнывало без ласки его тело, которое всегда (а сейчас тем более) так нуждалось в тепле прикосновений. Ридли… Если правда то, что сестра Форда любит Гэба, то от этих мук она его наверняка избавит, и он счастлив будет не выпускать её из объятий. Но… сумеет ли Тару забыть своего марсианского брата? Возможно ли это в принципе? Особенно после всего того, что было. Гэбу оставалось лишь надеяться на то, что теперь, когда сестрёнка Тару исполнила то, ради чего согласилась на столь необычное перерождение, она в какой-то мере успокоится, отпустит мысли о нём и сможет просто жить дальше. Гэбу подумалось, что на этом можно было бы и прекратить терзаться, но никак не получалось. А Форд? Тару ведь любит его. Гэб прекрасно это знал, ощущал в ней чувства к мышиному командиру, их силу и подлинность. Сумеет ли Тару заменить его мужчиной из своего народа? Может ли вообще быть такое, чтоб получилось сделать подобную замену? Ведь живые души – не машины, а их сердца – не детали, которые можно так вот взять и починить, поменяв одни на другие. Даже Кислотик – друг, а не просто транспортное средство. А тут… Гэб вздохнул, закусил губу и смахнул ненужную влагу с шерсти на лице. Он вспомнил Ярни. Ту прекрасную Ярни, от красоты которой слепило глаза, и от которой Форд точно сошёл бы с ума, если б только увидел. Да, тогда к их союзу не было бы никаких препятствий, и была бы у них весьма необычная семейка: два брата и две сестры, две жены и два мужа… Была бы, да. Но судьба распорядилась иначе. Гэб не знал, видел ли Форд красоту Тару за ширмой чуждой марсианину внешности. Понятия не имел даже, считается ли дочь Вуори привлекательной с точки зрения людей. Ему-то, брату, какое дело до этого? А вот командиру… Эх… Да какая разница? Генерал всё равно не отдаст свою дочь за пришельца с другой планеты, будь тот хоть тысячу раз герой. И отца Тару можно было понять – Гэб и сам не знал, как жилось бы земной девушке среди марсиан. Приняли бы её на Марсе? И осилила бы она такую жизнь, непривычную для себя и, возможно, нелёгкую? Что и говорить, на всё это не было чётких ответов, и Гэб, сидя на морском берегу, убеждал себя, что всё только к лучшему. Тяжко это – вновь и вновь отрывать от любящего сердца кровавый кусок и оставлять одиноким и брошенным, однако ничего иного просто-напросто не оставалось. Задумавшись, Гэб не сразу различил шаги позади себя, а когда по флюидам от антенн распознал своего самого лучшего друга, то вскочил, тряхнул головой и постарался спрятать лицо под растрепавшимися на ветру прядями. Гэб редко скрывал от кого-либо свои чувства. Обычно всё, что творилось у него внутри, чётко и ярко проявлялось в его наружности. А уж от верного товарища, практически брата, прятаться и вовсе не стоило, но сейчас эту глубокую, но не имеющую смысла печаль и впрямь не хотелось показывать. Додж, всегда чуравшийся телесных контактов, а особенно с Гэбом, в этот раз отчего-то расщедрился на то, чтоб похлопать друга по плечу. Тот, не выдержав, обхватил бурого крепыша руками и, дико захохотав, принялся наблюдать, как Додж, едва ли не матерясь (при его-то потомственной интеллигентности!), пытается освободиться. Друг – спасибо ему! – всё же сумел ненадолго вывести капри из удручённого состояния, но лёгкость эта длилась недолго, потому что вскоре у берега вновь появился дагон Иуи.