Камелии

Шоюэ у него в груди. Он чувствует холод отточенного лезвия — и боль, и даже ощущает кожей узор клейма на этом лезвии, а протяни он руку — и получится нащупать узорную серебряную рукоять с нефритовой накладкой и держащую ее ладонь. Он открывает глаза. Меча не видно. Над ним — темные резные балки, неуловимое движение воздуха колышет невесомые шелковые занавеси над кроватью, а подушечки, особым образом подложенные под спину слева, снимают нагрузку с поврежденных лопатки и ключицы. — Ты очнулся, — говорит Лань Сичэнь, внимательно глядя ему в лицо. Короткий хруст разрезаемой плоти. Скрежет, с которым лезвие идёт мимо ребер, оставляя на них пропилы. Он открывает рот и кашляет. Губ касается соломинка, и он успевает проглотить совсем немного. У травяного отвара неправильный вкус. Слишком сильное снотворное. — Ты в Облачных Глубинах. Тебя отдали мне на поруки. Лезвие меча прошло насквозь, пришпилило его к кровати и продырявило её. Из дыры в матрасе сквозит холодом. — Боль сейчас пройдёт, но ты должен выпить всё. Холодная, как кусок льда, пронзивший грудь, она не пройдёт. *** — Цзинь Лин, — спрашивает он у Лань Сичэня как бы между прочим, подцепив кусочек огурца с тарелки; со стороны не должно быть заметно, что ему стоит усилий сделать это с первой попытки. — Как он? Справляется? Это — искренне. Почти. Это — тот вопрос, который может быть сочтен искренним, а то, что ему могут ответить, хоть как-то да прольет свет на обстановку в целом. В этом доме — совсем небольшом (всю обстановку можно рассмотреть из конца в конец, даже оставаясь пока что в постели) — нет ни книг, ни письменных принадлежностей, ни музыкальных инструментов. Ничего, способного послужить оружием — даже вроде бы безобидного; ци невозможно запечатать полностью, это известно всем. Мальчик, несмотря на все нюансы, всё же его племянник, а тех, кто задаёт тон в клане Цзинь, даже ему в свое время удалось обуздать не сразу. Здесь мальчику, конечно, поможет Юньмэн Цзян — о да, — но вряд ли его самого от этого начнут воспринимать всерьёз. — Тебе не нужно об этом тревожиться, — роняет Лань Сичэнь — вроде бы мягко, но с привкусом окончательности: так не нужно было бы тревожиться мертвецу. Яо заканчивает скромный обед, не чувствуя вкуса — не мертвецам обращать на это внимание, да и холод в груди мешает осознавать вкус. Он знал о матери Лань Сичэня, заточенной где-то здесь, чтобы не считаться просто преступницей, — оставленной без возможности хоть на что-нибудь влиять, отстраненной даже от судьбы своих же детей. Такое — не из того, о чём говорят сразу. О подобном рассказывают не меньше, чем через несколько лет после знакомства. Нет, не знакомства даже. Дружбы. Близости. Они были — эти несколько лет. И ещё несколько — после. И все они пошли прахом. Как странно. Он никогда не думал, что это может случится с ним. И это, и меч у сердца — одно и то же. *** Он смотрит вниз, стоя на крыльце, ухватившись для устойчивости рукой за перила. Только это и осталось. Он смотрит с высоты — на дорожки, по которым движутся фигуры в белом, на камни на дне говорливой речушки, пробившей себе путь почти точно у подножия каменного столба, где выстроили дом для медитаций. Теперь — для заточения. Лестница обрывается в пропасть. Эта высота — ничто для кого-то, кто поднимается в воздух на мече, но для калеки с запечатанными каналами — смертельна. Была бы смертельна, если бы он того захотел. Может быть, в этом, в конце концов, и был замысел тех, кто поместил его сюда. Впрочем, вместо себя он скорее хотел бы побросать вниз все те изящные, со вкусом подобранные безделушки, все это лицемерие, которое должно сделать его заключение — страшно сказать — комфортным. Он даже приносит к перилам фарфоровую вазу с букетом камелий, расписанную голубой глазурью, благородными изречениями, но останавливается. Она изящна и, должно быть, дорого стоит. Должно быть, когда-то его жизнь стоила дешевле. Глава клана Лань зачем-то старался, выбирая одно и сохраняя другое. В конце концов он останавливается на том, что бросает вниз цветы — по одному: жалкая и странная полумера. Он так ещё и не привык к беспощадной последовательности действий: для того, чтобы достать из вазы букет, нужно поставить вазу на место, а чтобы отделить друг от друга спутавшиеся стебли — следует теребить их пальцами. «Не дождётесь», — думает он, сидя прямо на досках крыльца и провожая в пропасть каждый из двенадцати цветков, устало прижимаясь лбом к столбику перил. Не сегодня. Не завтра. Не послезавтра. Холодная боль в груди пульсирует наплывами, точно кто-то лениво покачивает невидимый меч, взявшись за рукоять. *** — Цзэу-цзюню нет никакой нужды ждать. Лишь погрузившись в воду и растрепав волосы из под стянувшей их простой ленты, он понимает — он может мыться сам, может даже вымыть волосы, высушить их и расчесать, но чтобы вновь убрать их в какую угодно прическу, нужно две руки. Как, впрочем, и для того, чтобы как следует справиться с завязками халата. Проводя по груди мыльным бруском, он видит красный заживший рубец, но обводит его кругом, словно опасаясь ненароком наткнуться рукой на лезвие. — Я подожду, пока ты завершишь омовение, А-Яо, — говорит Лань Сичэнь. Из его тона словно тщательно выбраны, вымыты какие угодно чувства. Совершенное воплощение безразличия — такого, какое он привык видеть совсем в другом господине Лань. Слышать, как Лань Сичэнь обращается к нему так — хуже, чем не слышать вовсе. С тех самых пор, как он больше не глава Цзинь, и даже не Цзинь Гуанъяо (клан быстро лишает дарованного тех, кто пятнает безупречный фасад), он слышит это “А-Яо” не как ласку, а как единственно возможное для Лань Сичэня обращение по имени. Он не знает, что будет, если попытаться назвать его “второй брат”, но он не пытается. Он заставляет себя не торопиться под чужим взглядом. Даже наоборот. Лань Сичэнь и впрямь его дожидается. И собирает его волосы в подобающий пучок на макушке так осторожно, что не причиняет даже малейшей боли, не перетягивает ни прядку, но так отстраненно, что хочется кричать. Единственные произнесенные им за всё время слова — просьба повернуться так, чтобы было удобнее, и сесть ближе к свету. И встаёт он так далеко за спиной, словно не хочет пораниться о собственный меч. Яо видел стойку для мечей на крыльце — с вырезанными на дереве печатями, благодаря которым прикоснуться к оружию сможет только тот, кто поставил его туда. Ему всё ещё кажется, что там — только пустые ножны. *** Его будит напев флейты, несущийся откуда-то сверху — с края ущелья. Такая простая мелодия — и такая яркая, точно тот, кто стоит там, наверху, готов заявить о себе всему миру, готов прокричать: “Я здесь!” на все Облачные Глубины, чтобы тот, кому на самом деле единственно предназначен этот вызов, услышал наверняка. Он стоит за приоткрытой створкой двери и смотрит, как двое на одном мече несутся вниз, мимо него, не замечая его. Отмечает отстраненно, как красная лента, вплетенная в волосы, трепещет на ветру — задорным флажком на фоне белого рукава, — бьётся свободно, задевая обнимающую руку. Он посылает им вслед бессильное проклятье: это тот, другой, должен бы сейчас быть здесь — с запечатанными каналами ци, лишенный сил и будущего, игрушка в руках одного из клана Лань. Как он смеет приходить по своей воле? Почему он возвращается? Почему он не чувствует у горла холод меча? За какие заслуги перед Землей и Небом его наградили так? *** — Я тебя ненавижу! — кричит он, бросая вазу. Он не надеется попасть. Даже не хочет этого на самом деле. Он хочет только сказать: «Не приходи». Или, может быть: «Не приходи, если ты теперь только надсмотрщик». Ваза ударяет Лань Сичэня пониже груди и падает на пол, почему-то не разбившись, и лицо его отчего-то делается удивленным, а следом расстроенным. — Уходи! — кричит он, уже не сдерживаясь. — Убирайся! — А-Яо, — говорит Сичэнь и делает шаг вперед. — Не смей! — выдыхает он, и позади этого выдоха что-то рвётся в груди — там, где он чувствует до сих пор холод Шоюэ, и дрожь держащей клинок руки, и боль, — словно этим криком он вонзает меч еще глубже. Он спотыкается на полу-шаге, полу-рывке в сторону, падает в зачем-то протянутые с такой готовностью руки, и сердце Сичэня бьётся так близко, что частые удары отдаются в его собственной груди, — прежде, чем в глазах темнеет. *** Он приходит в себя уже в темноте, при слабом свете ночника. И Сичэнь так близко, рядом, точно уже не боится пораниться. Или — просто не замечает, что его собственный меч пронзил и его грудь. Он обнимает, притиснувшись со спины, неловко, стараясь не задевать больное плечо, которое уже почти не болит. — А-Яо, — шепчет он в темноте. — Потерпи. Тишину нарушает только шелест полога над кроватью. — Сейчас все смотрят — правда ли ты здесь, и надежно ли тебя охраняют. Пройдёт немного времени, и всё уляжется. Он молчит, уткнувшись лбом и переносицей в прохладный шелк подушки. Он всё ещё спит, у него даже не сбилось дыхание, оно ровное и размеренное, как у спящего. — И тогда мы что-нибудь придумаем. Сичэнь прикасается губами к виску и шепчет в тишину, так, словно не надеется быть услышанным: — А-Яо. — И проводит рукой по его волосам, осторожно поправляя их на подушке. И, может быть, ему только кажется, но ледяное лезвие в груди тает, расплывается, теряется, вздрагивая в такт ударам сердца. *** Когда-нибудь — это должно было случиться: после всех этих вечеров, в которые Шоюэ ставят в зачарованную стойку, чтобы взять только утром, после всех этих ночей, теперь уже многих, когда Яо просто обнимают во сне, после всех смутных прикосновений сквозь шелк ночного одеяния. Поэтому однажды, когда Сичэнь садится с ним рядом, Яо просто поворачивается, подаётся вперед и целует его, потянув к себе за плечо. Только и мелькает в голове мысль, что тело — первый и последний инструмент, оружие последнего шанса, используемое для того, чтобы сделать жизнь более приемлемой. Если, конечно, тот, кому его предложили, соглашается использовать то, что предложено за приемлемую же цену. — Я не для этого сражался за твою жизнь, — говорит Лань Сичэнь, сдвинув брови — не сердито и не раздраженно, скорее, удрученно. И всё же поцелуй не прервался, он продолжался и закончился, когда обоим перестало хватать воздуха. — Я могу только надеяться, что ты не… считаешь себя благодарным, обязанным или не… думаешь о чём-нибудь еще. — Сичэнь качает головой. — Что ты хочешь от меня услышать? — ломко спрашивает Яо. — Что мне следует сказать? — Горло перехватывает. «Сердце радуется тебе. Проклятье. Чужие слова, когда нужны собственные. Да и сердце — не радуется, оно болит, помня как ты убивал меня». — А что ты хочешь сказать сам? Я хочу любить тебя — так давно, что уже не помню, когда это началось. — Сичэнь пожимает плечами. Ему даже не нужно задумываться. Воспоминание приходит легко, как вздох. (Легче вздоха). — А я — с тех пор как мы встретились здесь после войны. Когда восстанавливали библиотеку. — Это когда ты распекал начальника над работами за шум, а я вышел прямо на вас с полотенцем наперевес? — Да, — фыркает Яо. — Ты был полностью одет и даже при парадной заколке, но это полотенце просто всё испортило. — Он говорит, не задумываясь над тем, что приходит в голову… не первый, конечно, раз в жизни. Может быть, второй или третий. — Строители очень, хм… тихо работали потом, — замечает Сичэнь, почему-то шепотом, а оттого не очень внятно, наклонившись ближе, почти на ухо ему. Выдох шевелит выбившуюся у виска прядь. Его пальцы ложатся в ложбинки под мочками ушей, неторопливо поглаживают нижнюю челюсть. — А потом? — спрашивает Яо зачем-то. — Почему ты молчал? — Потом ты был женат, — печально говорит Сичэнь. — И казалось, что счастливо. Он тянет вниз ворот его халата, гладит шею и плечо, снимает рукав с руки, и только потом развязывает завязки — точно не может выпустить Яо из рук. — Я и правда хотел ее... уберечь, ты понимаешь? — бормочет он, отводя взгляд. Вначале, вместо ответа, он получает поцелуй, и только потом ему шепчут — из-за спины, в шею — неразборчиво, одним выдохом, слово, которое он позволяет себе услышать как “верю”. Сичэнь укладывает его на здоровый бок, а сам остаётся полулежа и наклоняется ближе, говоря: — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Всё, что хочешь, только… — говорит он. — Только? — Ты скажешь, что будет? — Сегодня я буду ласкать тебя только руками, больше ничего. — В голосе ему чудится улыбка. — Потом, после, как скажешь ты. Яо чувствует, как ему гладят обнаженную спину и живот, пальцы легким движением проходятся по ложбинке между сомкнутых ягодиц, гладят под коленями, прежде чем Сичэнь подхватывает его, сгибая ноги в коленях, сворачивая в удобную позу. Красноватая двойная тень — от ночника и от догорающей свечи у бадьи для омовения — скользит по простыням, запутывается в обрешетке кровати, а пряди волос щекотно скользят по пояснице, когда Сичэнь склоняется поцеловать — в бок и бедро, мягко, почти целомудренно, если забыть о месте, куда приходится поцелуй. В воздухе повисает легкий аромат, присущий маслу. Выходит — носил с собой, просто на всякий случай — может, сделать массаж, или… Додумывать не хочется. Лучше просто дышать. Вновь камелия. Он мысленно вновь провожает взглядом падающие вниз цветы, запечатленные в памяти с такой же точностью, как и многое другое. Пальцы Сичэня, точно живя собственной жизнью, трогают, нажимают и гладят — снаружи и внутри, разжимают сведенные мышцы с легким прикосновением духовной силы. Он помнит по многим случаям, и по последнему — тоже, и вспоминает сейчас: сила у Сичэня холодная и ясная, как свет в воде. Он пытается держать глаза открытыми, сосредоточившись на той самой белой вазе, обвитой голубой строчкой: он всё-таки бросит её вниз с крыльца. Или попросит другую — с более подходящими случаю стихами. Но веки опускаются сами собой, и он опускает голову ставшим привычным жестом, прячет глаза и лоб. — А-Яо? Это — хорошо, или плохо? — Продолжай. — Он сглатывает, и резко выдыхает, когда другая рука Сичэня обхватывает детородный член. Тот вновь склоняется поцеловать, но чуть прихватывает зубами кожу на бедре, дыша так часто, словно испытывает всё то же самое, а вдохи и выдохи овевают кожу попеременно теплом и холодом. После Сичэнь резко встряхивает головой, убирая свесившиеся волосы, пряди вновь скользят по бедрам, и тогда Яо наконец позволяет телу двигаться так, как оно хочет само, расслабляться и напрягаться, подаваясь навстречу. Дышит неровно и беспорядочно, но все же не позволяет себе слишком громких звуков, пока его удовольствие пульсирует наплывами теплоты между руками Сичэня, словно сгусток сосредоточенной ци. Может быть, вместе со сгустком сосредоточенной ци — иначе отчего бы это сразу стало так приятно. Яо захлебывается вдохом, жадно вдыхая и не успевая выдыхать. Удовольствие, стиснутое, словно скрученное между пальцами Сичэня, распрямляется и раскрывается, сотрясая и захлестывая его с головой. Он ещё лежит, восстанавливая дыхание, позволяя обтереть себя загодя приготовленным полотенцем, но — отчаяние и страх — откуда-то вновь со мстительной ясностью возвращается чувство холодной боли и морозного узора на лезвии, отпечатавшегося на коже, словно ледяное тавро. — Скажи, — тихо говорит Сичэнь. Его глаза в бледно-красном свете ночника тревожны. — Что-то не так? Скажи, как есть. — Шоюэ… как будто до сих пор здесь, — говорит он, мучительно подбирая слова, указывая на грудь, но его ладонь ложится поверх ладони Сичэня, успевшего накрыть ею то самое место — первым. — Брат, — сбивается он, — тебя не должно это беспокоить. — Он пытается произнести это отстраненно, но всё-таки добавляет, на мгновение скривив рот: — Эта боль ничто по сравнению с тем, что ты испытал из-за меня. Сичэнь молча качает головой. Странный темный взгляд — сомнение и ещё что-то неопределимое, даже для него, прежде легко читавшего лица. Только с ладони почти неощутимо течет сила, не смывая боль до конца, но заставляя поблекнуть. Телесная память не может исчезнуть просто так, но есть и что-то еще — оно было до этой памяти и этой боли, и — хочется верить — не исчезнет раньше, чем она.