мой последний день

Сидя на земле, слушая голос ветра и наблюдая за тем, как солнце на западе медленно опускается за линию горизонта, Чимин считал секунды. Один, два, три, четыре… Цифра за цифрой, секунда за секундой, он считал свои последние вдохи, ведь линия жизни могла оборваться в любую секунду, и Пак попрощался бы со всем. Эти вдохи кажутся ему бесконечными, а всё вокруг словно плывёт, как раскалённая лава, что вот-вот заберёт с собой и самого Чимина. Утащит и утопит, тогда-то и жизнь закончится. Вдох-выдох. Цифра за цифрой. Один, два, три, четыре… Но вдруг Чимин просыпается.

***

Мне кажется глупо и бессмысленно рассказывать историю такого мальчика, как Пак Чимин, ведь это не имеет никакого значения сейчас. Единственная значимая часть, эта загвоздочка, — рак лёгких третьей стадии. Он узнал об этом, когда ему было двадцать один — всего полтора года назад. И всё бы ничего, но при раке третьей стадии большинство людей умирают через год-два. Ему осталось чуть-чуть. А точнее, пара дней. Он сбежал из больницы, ведь не хочет умирать при куче врачей, санитаров и на глазах матери, которая пообещала быть рядом в этот день. Нет. Он не хочет, чтобы родная мать смотрела на то, как его глаза медленно закрываются и рука слабеет, выпадая из руки мамы. Как его мышцы на лице расслабляются, а тело со днями остывает. Он не хочет такого конца. Он думал все эти полтора года, размышлял, представлял свою смерть на берегу Тихого океана или в горах, глядя на звёзды, которые, казалось бы, так близко. Которые можно потрогать. Он представлял свою смерть в космосе, но увы, с таким диагнозом его не возьмут, поэтому идеи должны существовать только на планете Земля. Сидя в своей уютной квартирке, он устало смотрел на горящий искусственный камин, чувствуя смерть у себя за спиной. Он понимал, что осталось чуть-чуть. Он чувствовал её леденящее дыхание у себя на затылке, слышал шёпот и видел очертание той самой высокой женщины с косой, одетой в чёрный порванный плащ. Мурашки галопом пробегали по телу Чимина, когда он представлял свои последние вздохи и как он встретит смерть. С отчаянием или с улыбкой? С обидой или с равнодушием? Встретит ли он её как давнего друга или как злейшего врага? Что же его ждёт после смерти? Продолжая думать в абсолютной тишине лишь под звуки искусственных горящих бревен, под звук их треска, он понял, что терять ему нечего. Он не сделал ничего для этого мира, он никого не любил, он не подарил никому счастья и не радовал никого. Он лишь существовал. Не жил, а существовал. И порой он даже задумывался, что даже если бы у него не было рака, он бы всё равно в коем-то веке сбросился бы с крыши или бы прыгнул под поезд. Просто потому что жить незачем. Потому что не хочет. Потому что не для кого. Завтра последний день. Хотя, вряд ли он знает точно, ведь Чимин не врач, не он поставил себе этот диагноз. Но он чувствует. Что-то внутри подсказывает ему, что осталось чуть-чуть. Времени предельно мало. Но на что потратить свои последние мгновения бесполезной жизни? Как сделать её хоть на чуточку ценней? Чимин надеется на чудо. Правда надеется. (Однако до последнего внушает себе, что ему всё равно. И совсем скоро он поймёт, каким глупым он был)

***

Ночью он видел странный сон, в котором встретил смерть. Всё было так спокойно и умиротворённо, что он даже не испугался. А должен был? Наверное нет. Вряд ли. Как там пелось в песне? «Когда я буду умирать, ты знаешь, я буду готов уйти.» Он готов к смерти. Терять нечего — проскользает в голове. И правда. Он просто проведёт этот день как обычно. Возможно, он просто будет шутить по поводу того, что ему осталось жить чуть-чуть. Лишь один день. Он просто не будет придавать этому значения, не будет говорить семье, где он, не будет говорить друзьям, что скоро умрёт. Нет, ему не нравятся слова «умереть, умирать, умрёт». Будет схвачен руками смерти. Другое дело. Он не будет говорить друзьям, что скоро будет схвачен руками смерти. Зачем ему лишнее внимание сейчас? Всё как обычно. Да, они в курсе болезни, но не в курсе, что совсем скоро случится то, чего они боятся больше самого Пака. Чимину всё равно. Именно так. Что ему бы сейчас хотелось? Сходить в магазин и купить чипсов. А что он будет делать потом? Наверное будет смотреть фильмы. Да, всё как и обычно. Определённо. Выйдя на улицу, он не почувствовал разницы — что год назад, что сейчас — будто ничего не меняется. Будто всё хорошо. Но всё хорошо, почему же будто? В магазине практически никого не было. Июльская жара затащила всех либо в дома к вентилятору и кондиционеру, либо на пляж. Ну и отлично, Чимин не любит скопления людей где-либо. Да и людей в принципе. Пока он выбирал чипсы, какой-то парень с огромным количеством бутылок кока-колы в его руках пытался достать лежащий на верхней полке попкорн. Но у него никак не получалось. Вдруг некоторые бутылки как назло начали вываливаться из рук, катиться во все стороны, а пара даже попала на ногу Чимину. Этот парень начал яро материться, Чимин его прекрасно понимает. — Ой, извините, я не хотел, — пробормотал парень, быстро собирая бутылки с пола. — Не стоит, всё равно один день остался, — усмехнулся Чимин, пытаясь придать своему тону иронии. Внутри стало неприятно колоть. — Ч-что? — переспросил тот парень удивлённо. Паку это не понравилось. Не ответив, он пошёл к кассе и понял, что лучше не разбрасываться словами. Особенно о том, что его жизнь скоро оборвётся. Закончится. А его дух испарится, будто его и не было. Но его попытки сбежать от незнакомца были бесполезны. Вот и говори больше. Когда Чимин вышел из магазина, то тот парень подбежал к нему, перегородив путь, и продолжил спрашивать. А точнее, доставать Пака. — В смысле остался один день? Чего? — тот был в небольшой панике, но Чимин понял почему: он не уточнил, что это ему осталось жить один день. — Мне осталось, — апатично ответил Чимин. Он стал разглядывать парнишку. Светлые волосы, пухлые щёки, однако худощавое тело, ростом с Чимина, выглядел лет на двадцать-двадцать три. Однако поступками похож на подростка пятнадцати лет. — Тебе осталось жить один день? — Да. Рак лёгких. Третья стадия, — Пак знал, что сейчас последует вопрос «Почему?», поэтому сразу сказал. Предугадал, так сказать.  В глазах мальчишки пробежало… волнение? Сочувствие? Он будто почувствовал, как того кольнуло в районе груди, словно иголкой задели тонкую нить прямо на сердце. Ту самую нить, которая соединяет сердце с нашими самыми важнейшими воспоминаниями, ведь каждый раз, когда мы вспоминаем что-то важное, что-то нам дорогое, то это трогает только наше сердце, задевая кусочек души. Как мне кажется, если философствовать, то лишь три вещи так плотно соединены в нас — это наше сердце, душа и воспоминания. Мы живём, радуемся, сталкиваемся с тяжелыми моментами, после которых нам грустно и больно, но жизнь всё равно продолжается. И как бы сильно нас не поддерживали наши близкие, друзья или родственники, лишь одно остаётся неизменным: нас всегда преследуют наши чувства. Они порой забиваются куда-то далеко в тёмный угол, прячутся там, а мы совершенно забываем о том, что такое боль, как же ощущается счастье или печаль, мы перестаём чувствовать, но всё проходит. Самая банальная, но правильная фраза в мире. То, что многие из нас ненавидят и говорят, что это глупость. Но подумайте сами: разве спустя несколько лет после расставания с кем-то вы не чувствуете меньшую боль, чем тогда, когда это впервые случилось? А когда кто-то умирает? Поначалу настолько больно, что становится тяжело дышать, весь кислород перекрыли наши чувства и эмоции, но спустя какое-то время всё равно отпускает. И когда мы перестаём чувствовать, то всё возвращается. И радость, и разочарование, и боль, и счастье — весь спектр эмоций в какой-то момент просто ударяет нас по лицу и мы чувствуем. А когда мы чувствуем, то это означает, что мы живём. А что означает жить? Жить — это чувствовать. Но главное помнить: если приходит боль, то придёт и счастье. И всё же, именно сердце, душа и воспоминания связаны. Почему? Может быть, потому что когда мы вспоминаем что-либо из прошлого, то колит где-то в груди. Где-то, где наша душа и сердце. Но ведь души не существует, так ведь? Но что же так болит, когда любимый вам человек в беде? Сердце? И правда, оно словно разрывается на куски. Но нужно и понимать то, что наше тело, кожа, кости и все органы, что находятся внутри нас, — всего лишь оболочка, за которой скрывается что-то большее. Душа. Все наши воспоминания, мысли и эмоции — всё заложено в ней. И сердце порой болит от горя и нахлынувших воспоминаний о прошлом не потому, что вы больны. А потому что душа делит боль с ним пополам. — И тебе не всё равно? — вдруг спрашивает парень. Всё-таки в его глазах мелькнуло беспокойство. Почему? — Ну вообще, мне всё равно. Нет. — Неправда, — хмурит брови незнакомец. Чимин верит в чудо. — С чего ты это взял? — усмехнулся Пак. Этот парень опустил глаза вниз, словно вспомнил что-то, а затем сделал глубокий вдох, прежде чем начать говорить. Кажется, точка зрения Чимина по поводу происходящего с его жизнью — а точнее, с его заканчивающейся жизнью — ему не нравится. Она словно раздражает его. (Чимину даже показалось, что тот был готов дать ему по лицу кулаком, замахнувшись со всей силы) Как же нелепо получается. — Потому что знал человека, который говорил также за день до смерти. Потому что уже сталкивался с таким. Чимин промолчал. — Пойдём, — незнакомец вдруг схватил руку Чимина, пока тот вдруг не вырвал её из хватки и не отстранился. — Что ты делаешь? Я знаю тебя лишь пару минут? Ты кто вообще? — стал хмурить брови Пак, отстраняясь дальше. Неловко. — Я Юнги, — он стал запинаться. — Мин Юнги. — Пак Чимин. Пауза. — Слушай, если тебе всё равно, то я не думаю, что ты будешь против пойти со мной, — настаивает Юнги. И правда. Если Чимину так всё равно на его последний день и его совершенно не волнует как он его проведёт, то почему бы и нет? — Думаю, что… Если ему правда всё равно, да даже, откровенно говоря, насрать, то отчего внутри что-то кольнуло от осознания того, что его планы (которых, по сути-то, и не было) пошли крахом? Чимину же всё равно. И он не надеется на чудо, нет. Ведь чудес не бывает. — Да, пойдём. Юнги улыбнулся. (И если бы Чимин знал, что улыбка парнишки являлась не просто чем-то обычным, не просто функцией нашего тела, а кусочком счастья, который попал прямо в сердце, что поделилось с душой) (И если бы он знал, что Мин Юнги тоже всё это время надеялся на чудо — встретить вот такого же человека с такими же мыслями, как и у призрака прошлого, которого не удалось сделать счастливым хотя бы на небольшой промежуток времени) Но они оба постараются в этот день.

***

— Знаешь, у меня к тебе много вопросов, — вдруг начал Юнги. Чимин только сейчас заметил, что тот отпустил его руку — вдруг стало прохладнее. — У меня к тебе не меньше, — усмехнулся Пак. — Например… — Почему ты решил провести этот день со мной? Почему мы здесь? Куда мы идём? Сколько тебе лет? Что ты решил сделать? Какой у тебя план? Что же вообще происходит? — Куда мы идём? — он выбрал именно этот, потому что никогда ранее не был в этом районе и понятия не имел, куда ведёт дорога от этого небольшого парка. Вдруг в голове пролетела мысль: а если этот Юнги маньяк и сейчас заведёт его в какую-то глушь, расчленит и выкинет в реку? Хотя навряд ли — Чимину итак жить чуть-чуть, смысл убивать его? Насильник? Не похож. Он выглядит как обычный парень лет двадцати, который любит смотреть фильмы, играть в компьютерные игры и есть попкорн. И запивать кока-колой, конечно же. Пакет с огромным количеством бутылок этого напитка до сих пор болтается в руке этого худощавого парнишки. — Ты любишь мороженое? — тихо спросил Мин. — Люблю, но как это ответит на мой вопрос? — развёл руками Чимин, продолжая саркастично улыбаться. — Ответит вот так: мы идём в место, где ты попробуешь самое вкусное мороженое в твоей жизни, — тот буквально засветился, говоря об этом — явно любит мороженое не меньше попкорна и кока-колы. Пак выдохнул — то ли с облегчением, то ли с беспокойством, ведь происходящее сейчас имело какой-то странный привкус, он словно чувствовал некую заботу со стороны Юнги, но не понимал: а зачем это? На языке всё ещё вертелся этот вопрос, но оставался неозвученным, продолжая раз за разом теряться в голове Чимина. И всё равно: вроде жесть как странно, а вроде даже интересно. Что произойдёт дальше знает лишь один Мин — и Чимин вовлечён в эту некую игру, чувствуя себя марионеткой. Даже несмотря на постоянный кашель, одышку и ощущение, что температура опять поднимется, он продолжает следовать за Юнги, забив на своё дурацкое самочувствие, запихнув недомогание далеко-далеко. Чем дальше, тем веселее. (Чем дальше, тем ближе к концу) Чимин поднял голову кверху — хоть и больно из-за воспалённых, увеличенных лимфоузлов над ключицами — он всё равно смотрит на голубое небо, увешанное облаками разных форм и размеров. На душе становится так тепло, он будто поднимается наверх к облакам, собираясь бегать по ним, как он бегал раньше — без одышек, кашля и чувства, что задохнёшься. Но вдруг он резко опускает голову вниз, уже рефлекторно доставая из кармана джинс платок — весь запачканный засохшей кровью — и начинает сильно кашлять, выплёвывая наружу и кровь, и гной, и остатки своей тупой, по его мнению, жизни. Юнги смотрит на него с неким сожалением, ему хочется узнать: а каково это? Больно ли кашлять при таком диагнозе, выплёвывая кровь? Но с другой стороны хочется сделать что-то, чтобы это прекратилось — однако ничего кроме слов… — Ты в порядке? …не получается сказать. — Ага, — снова кашляет, — как видишь, — ещё раз, — в полном. Чимин выпрямляется, пытается вдохнуть глубоко, однако понимает — дохлый номер — и смотрит на Юнги. У того в глазах беспокойство — как и ожидалось. — Слушай, если ты решил провести со мной весь день, то терпи это, — серьёзно говорит Пак, пряча в карман испачканный платок, сложив его по-другому. — Х-хорошо, — немного запинается Юнги. — Мы почти пришли. Когда они подошли к небольшому зданию, Пак понял, что это лишь обычное кафе, но почему-то он раньше здесь никогда не был, хоть и живёт рядом с этим районом практически всю жизнь. Внутри кафе всё достаточно уютно обустроено — на стульях подушки, везде развешаны гирлянды тёплого цвета, а официанты улыбаются при виде посетителей. Сев рядом с большим окном, Юнги начал спрашивать, какое у Пака любимое мороженое. — Клубничное? Серьезно? — Что-то не так? — Девяносто девять процентов людей, которым я задавал этот вопрос, отвечали, что у них любимое шоколадное, — немного деловито отвечает Юнги, подзывая к себе официантку. — Получается, я один процент? Много значит людей ты спрашивал, — поднимает Чимин брови и смотрит в окно: солнце ярко светит прямо в глаза, однако он не жмурится — хочет прочувствовать его тепло целиком и полностью. Из недолгого транса его вытягивает голос официантки, которая интересуется их выбором мороженого. — Один клубничный рожок и один банановый с шоколадной посыпкой, пожалуйста, — говорит за них обоих Юнги. — Банановое? — Ага, — довольно улыбается Юнги. — Напоминает о ней, — вдруг произнёс он настолько тихо, что Чимин вряд ли расслышал. Он не думал, что это сорвётся с его языка так внезапно, но, слава богу, так тихо. Рано ещё. Выйдя из кафе, облизывая испачканные губы и доедая вафельный рожок, Юнги снова задаёт Чимину этот вопрос: — Тебе понравилось? И спустя десять минут, как тот впервые задал этот вопрос, на очередной восьмой он всё-таки отвечает: — И правда самое лучшее в моей жизни, — Чимин слабо улыбается. — Спасибо, — остаётся несказанным, ведь он понимает, что ещё рано. Потому что чувствует, что это парнишка Мин Юнги готовит нечто большее, чем обычное мороженое и обеспокоенный взгляд. Им обоим, кажется, ещё рано говорить что-то важное, будь это просто обычное слово или одна длинная история. 

***

По дороге в парк, что находится на берегу реки, они оба молчат, хоть и в голове у обоих таится много вопросов, раздирающие череп и готовые вырваться наружу. Начинает Юнги: — Может расскажешь? — звучит это тихо, Мин даже в некоторой степени надеется, что тот не расслышит, но в следующий момент он слышит этот сиплый голос, задающий, тоже, вопрос. — Что рассказать? — А может он расскажет? Чимин почему-то злится. — Почему тебе так всё равно на то, что остался один лишь день? — Потому он был бы такой же, как и все остальные, — «был бы» — Чимин явно сказал это зря, ведь сейчас окажется в пучине вопросов. Но всё равно он говорил эти два слова не потому, что он проводит этот день по-другому, а потому что появился человек, который сделал это. Который поменял курс событий в противоположную сторону и вместо того, чтобы сейчас сидеть дома, пересматривая любимые фильмы и опустошая пачку чипсов, он сидит на берегу реки, слушая вопросы этого человека и чувствуя его присутствие. — Потому что я не живу, а существую. Юнги снова посмотрел на него с таким глубоким сожалением — оно явно было сильнее, чем в тот раз, когда он кашлял посреди дороги — он даже заметил, как его глаза блеснули. (Блеснули осколками разбитых воспоминаний о прошлом, которые отрывками прокручиваются в голове Мина каждый день, ведь видеть эту картину во второй раз также больно, как и в первый) — Смотрел зелёную милю? — почему-то спросил Чимин, хотя мог описать своё состояние по-другому. Юнги отрицательно покачал головой. — Странно, казалось, все его смотрели, да и читали тоже — нахмурился Пак. — Но не важно. Я запомнил из этой истории слова одного персонажа. Чимин делает глубокий вдох, формируя всё правильно, чтобы донести это так, как и хотелось изначально. — Я устал, босс. Устал быть в дороге, одинокий, как воробей под дождём. Я устал, что у меня никогда не было друга, с которым можно поговорить о том, куда мы идём, откуда и зачем. Он замолчал на несколько секунд, посмотрел на блестящую гладь воды в реке, которая тихо-тихо журчала на фоне смеха подростков, играющих в бадминтон, криков маленьких детей, спотыкнувшихся о камни на берегу и звука прекрасной гитары, которая находилась в объятиях хозяина, создающего спокойную мелодию, проводя пальцами по ровным струнам. — Но больше всего я устал от того, что люди ужасны по отношению друг к другу. Я устал от боли, что чувствую слышу в этом мире каждый день. Её слишком много. Словно осколки стекла в моей голове каждый день. — Ему явно было тяжело, — тихо произносит Мин, но Чимин снова слышит его практически шёпот. — Да, — выдохнул Пак. — Поэтому он предпочёл уйти. — Но разве ты никогда не думал о том, что в жизни можно встретить много чудесных моментов? Разве ты никогда не чувствовал себя капельку счастливым? Нет. Никогда. Абсолютно. Но он молчит. — Ты когда-нибудь пробовал дарить любовь кому-то другому? Сделать кого-то счастливым? Чимин опускает взгляд вниз, медленно закрывая глаза. Голос Юнги становится всё громче и громче, нарастает и бьёт не только по ушам, но и по сердцу. Внутри неприятно колет. — А ты пробовал дарить радость другим и жить не только для себя? Внутри что-то хрустнуло, а Чимин резко распахнул глаза. Юнги добрался до правды. — Нет, — потому что Чимин эгоист. И ему больно от этого. Они сидят в тишине несколько минут, Юнги нахмурил брови и смотрит прямо на запад — где солнце постепенно начинает опускаться. Он планировал провести день по-другому, но тут встретил Чимина, который напомнил ему призрака прошлого. Кажется, самое время рассказать. Потому что можно поменяться. (Потому что он знает, как Паку больно от осознания тех выброшенных, как могло показаться случайно, слов, но так надо) (Потому что он знает, что тот хочет в корне всё изменить, хоть и вверяет себе, что всё в порядке) Проблемы зачастую бывают не в людях и не в окружающих, они часто бывают в самих нас. Мы просто не хотим этого признавать, потому что меняться намного сложнее, чем осуждать других. Мы порой не замечаем доброту по отношению к нам, мы замечаем лишь плохое, то, как нас ругают и говорят плохие слова. Но мы не хотим дарить людям добро — и если продолжать в том же духе, то никогда не получится. Ведь сложно говорить слово «прости» человеку, которому ты сделал больно, когда ты не делал этого никогда ранее и лишь молчал, при виде расстроенного лица и слёз. И мы не задумываемся о том, что добрые слова, которые могут согреть лучше одеяла, подарить счастливую улыбку и разжечь огонь в безжизненных глазах, стоят лишь ничего. Одного желания хватит — делать людей счастливыми порой намного легче, чем могло показаться. — Это произошло три года назад. Моя сестра сильно болела, но я не испытывал должных чувств и эмоций. То есть, мне вроде было как-то не жаль? — Чимин замечает, как тяжело даётся это Мину, который всеми силами пытается вытолкнуть эти слова и проглотить образовавшийся в горле ком, мешающий даже спокойно вдохнуть. — Мне было всё равно. Она говорила, что ей тоже. Но неправда. Юнги быстро моргает, а Чимин, посмотревший на него именно в ту секунду, заметил, как его глаза проронили слёзы, которые были бы уже не солёные и даже, для некоторых, приятные на вкус, нет. Они были бы горькими и острыми, как отточенный нож, они бы обрезали всё, что угодно, ведь выпали из глаз мальчишки, пытающегося выдавить из себя слова, связывая их в предложения и образовывая тем самым историю, которая обжигала каждый миллиметр его внутренностей, что сжимались при каждом вдохе. — Она хотела, чтобы ей помогли. Нет, не вылечили. А подарили счастье — всего лишь. Она хотела чуда. И Чимин хочет — однако какого? Еще утром он думал, что мысли о возможном чуде это просто бред бредовый и он умрёт в четырёх стенах его комнаты, задыхаясь и теряя сознание от нехватки кислорода. Но если он и думал о чуде, то думал о счастье. Но порой сделать себя самого счастливым тяжелее, потому что чаще всего в нашей жизни просто появляется человек, делающий нас счастливыми одним лишь присутствием, одними лишь вдохами и улыбкой, светящейся ярче всех звёзд не небе. Но почему-то сейчас ему кажется, что чудо уже свершилось — и это человек, который весь день поступал странно, водил его туда-сюда, и даже не представился особо. Сказал лишь имя. А сейчас рассказывает историю, которая, по-видимому, принесла ему много боли. — Но я был глуп, потому что верил ей, а она была хорошей актрисой — тоже говорила, что её не волнует, как она закончит жизнь, что ей абсолютно всё равно. Но тогда я не заметил тот огонёк в её глазах, который я заметил в твоих. Внутри снова кольнуло, что Чимина чуть не вывернуло. Нет, ему не отвратно. Просто ему… стыдно? — Когда она еле дышала, то произнесла это: «Как жаль, что я умираю несчастной». Я понял только спустя время и осознал ошибку. Я даже не пытался порадовать её всё это время. Я был эгоистом. Но и она тоже. Мы просто не пытались найти и решить проблему, которая была в нас самих. Юнги глубоко выдыхает и смотрит на Чимина, что не отводил взгляда от него всё это время. Что ломался, падал и разбивался на осколки, потому что осознал, что был глуп. Глуп, потому что плевал на заботу матери, потому что врал и внушал себе, что ему всё равно. И даже когда думал о своём последнем дне, о том, как же его провести, он лишь хотел, чтобы было красиво. Чтобы понравилось ему самому. И сейчас, сидя тут и слушая историю из уст Мина, он чувствует себя таким бессильным и слабым. Словно если до него сейчас дотронутся, то он развалится. — И пожалуйста, не говори мне больше, что тебе всё равно. Потому что когда человек говорит, что не нуждается в помощи, то на самом деле нуждается в ней больше всего. И тут Чимин понял, что в свой последний день он хочет почувствовать себя счастливым. Но нет, он не нуждается в ком-то, кто бы сделал это за него. Он хочет осчастливить другого — а именно, Юнги. — Прости, — едва слышно произносит Чимин и роняет слезу. Вот так просто от осознания своей глупости и эгоистичности он начинает плакать спустя долгое-долгое время. И ему уже больше не хочется умирать — хочется дарить счастье и улыбку. Но кажется, он опоздал. Но одного человека всё-таки хочется порадовать. Одного из семи миллиардов. — Скажи, Юнги, ты счастлив? —вдруг выдает Пак. Ответ у него невербальный: тот опускает голову и пожимает плечами — сам не уверен. — Возможно, — подаёт тот голос. — После осознания ошибки я много думал. Понял, что всё время до того случая делал всё для себя и хотел счастья только себе. Как и я — думает Чимин. — Но после дня рождения моей подруги, когда я взял себя в руки и сказал ей добрые слова, а она заплакала и сказала, что я самый лучший человек в её жизни, я понял, что одна лишь простая улыбка другого человека может сделать меня счастливым. Как-то странно всё это получилось. Внезапная встреча раскрыла все карты внутри Чимина — ему даже стало лучше и… счастливее? Он всегда флегматично относился к окружающим, не думал, что делает кому-то больно, а тут вот это. В самый последний день. (Который, на самом-то деле, уже подходит к концу, так как солнце на западе уже почти успело опуститься за линию горизонта) — И даже тогда, когда ты слабо улыбнулся, сказав, что то мороженое — лучшее в твоей жизни, я почувствовал себя счастливее. Внутри Чимина будто разлился чай — не горячий, а тёплый. Такой приятный, ароматный и сладкий. Он почувствовал себя летящим — или прыгающим по тем самым облакам на небе. Странное чувство, будто кто-то внутри наводил порядок — и мы все прекрасно знаем какой. Бабочки ли это в животе? — Я думаю, что за раз нельзя почувствовать себя счастливым, ведь оно, как мне кажется, накапливается со временем вот с такими мелочами, которые греют сердце. И они оба посмотрели на ярко-малиновое небо. Чимин никогда не видел в своей жизни такого красивого заката, когда кусочек солнца ещё виден далеко-далеко, а облака, окрашенные краской лучей солнца, беззвучно плывут по небу, превращаясь в различные фигуры. Да и Юнги тоже. — Я слышал, что сегодня ночью будет фейерверк, — начинает Чимин. — Может, сходим на площадь и посмотрим? — Давай. Только я знаю место получше. 

***

the script — flares

Они шли сюда достаточно долго — уже успело потемнеть. Чимин замечал как слабеет, одышки случались намного чаще, а кашель оставлял его только лишь на пару минут. Они поднимались на гору где-то за городом. Юнги сказал, что отсюда вид будет лучше и круче. Юнги, который заботится о Чимине в его последний день. Юнги, который добрался до правды, который раньше был таким же эгоистом, а сейчас делает его счастливым. Он взял его за руку, а внутри опять кольнуло и что-то перевернулось, а воздуха опять стало меньше — но тут уже был виноват не тот диагноз, который ему поставили полтора года назад и от которого он умирает. Тут таилось что-то другое, которое Пак отрицал — но напрасно, ведь осталось чуть-чуть. Зачем же опять что-то скрывать? Они сели на лавку, находящуюся на самом верху горы, открывающей вид на город. Вот-вот начнётся салют. Они оба уже не помнили повода этому зрелищу, но были готовы. Прямо как и звёзды на небе, что сверкали так ярко, что смогли бы осветить этот город и без помощи уличных фонарей и света, что горел в каждом доме. А на своём троне красовалась Луна — королева ночи. Она тоже готова была смотреть на салют. Чимин и Юнги молчат. Почему-то уже не хочется задавать друг другу вопросы — только не сейчас. Они больше не нужны. Вдруг Чимин осознаёт, что Юнги всё ещё держит его за руку — от этого становится легче и теплее. И как бы ему хотелось, чтобы он не отпускал её никогда. (Хотя бы в эти последние мгновения) — Знаешь, мне кажется, я влюблён в тебя, — вдруг говорит Юнги шёпотом, разглядывая звёздное небо. Возможно он опять надеется, что тот не услышит, но к сожалению, а может и к счастью, тот слышит и снова улыбается. Щёки у обоих наливаются румянцем, а внутри становится ещё теплее. — Мне кажется, что я тоже. Чимин бы ни за что не поверил бы в то, что осознает свои ошибки в последний день, что сделает кого-то чуточку счастливее и полюбит. Влюбится, как подросток, краснея и чувствуя бабочек в животе. Кажется, случилось именно то чудо, о котором он мечтал и хранил в самой глубине своей души. Вдруг небо взрывается — начали запускать салют. Оно разгорается миллиардами красок, огней и блесток. Чимин видел салют много раз, но сегодня всё по-другому. И эти обычные огни значат для него куда больше, чем когда-то раньше. Он поворачивает голову и смотрит на Юнги, в глазах которого отражаются звёзды, луна и краски разноцветного яркого салюта. В глазах которого блестит счастье. Он сжимает его руку ещё крепче, а Юнги поворачивается и смотрит на Пака — тот не просто счастлив, тот сияет. Возможно, как кажется Юнги, даже ярче всех звёзд на небе и салюта. И вдруг Чимин шепчет: — Спасибо. Он наклоняется к губам Юнги, который нежно улыбается, а затем прикасается к ним своими — вот так просто они сплетаются в сладкий и мягкий поцелуй, а Чимин, в свою очередь, отдаёт всего себя. Всё, что от него осталось. Он отдаёт свою жизнь, своё сердце и душу. Он дарит всего себя Юнги, сердце которого сейчас просто выпрыгнет наружу, ведь Юнги не только получает всего Чимина, но ещё и теряет его. Чувствует, как хватка на руке слабеет, однако эти пухлые губы продолжают двигаться в такт с его губами. Когда Чимин отстраняется, то понимает, что опровергнул слова Юнги о том, что нельзя стать счастливым за раз. Можно. Порой счастье и правда накапливается со временем, достигая пика — когда человек настолько счастлив, что сияет. Но почему же в глазах Юнги сияет сейчас Чимин, который был несчастлив ещё сегодня утром? — Ты лжец, Юнги, — говорит Пак, с улыбкой на лице. — Счастливым можно стать за раз. Рука Чимина медленно отпускает руку Юнги — сил практически нет. Он кашляет. Нет, он задыхается. (И уже непонятно чем — счастьем или от чертовой болезни, которую он возненавидел только сейчас. Самый ужасный диагноз в мире) Юнги хочет сделать хоть что-то, однако поздно. — Просто посмотри на меня, — говорит на последнем дыхании Чимин. И на то, как я счастлив.