любовь моя всегда выходила мне боком

это лето казалось муравьеву бесконечно длинным и бесконечно коротким. служба в василькове некогда тяготила его, все слышалось ему, что не на своем он месте, не там он жизнь свою тратит и топил себя мыслями неясными ото дня ко дню. а потом взошло солнце над темной макушкой офицера. появилось и воссияло, так ярко, что казалось глаза заслезятся и будешь ты плакать ослепленный, но счастливый. михаила бестужева-рюмина перевели к ним за дерзость, за непомерную вспыльчивость и характерность. был он свеж и юн как легкий ветер в декабре и никакие створы не смогли бы сдержать в себе этот вихрь в покое. вздумал грубить руководству, ругаться и кричать что-то о чести. церемониться с ним не стали и сослали к «строгому офицеру, герою войны, посмотрим как ты с ним защебечешь, щенок». признаться, миша боялся. чуть-чуть совсем, не показывая этого никому и не опуская головы. встретились они в конце мая. михаил наконец прибыл, в апреле дожди неистовствовали непомерно долго, лошади не хотели идти, тонув в вязкой грязи и миша сбился со счета сколько раз он успел сменить извозчиков, когда те отказывались ехать дальше и сколько вина он выпил в трактирах придорожных. новое место встретило его еще до восхода солнца, посеребренным небом и небольшим туманом. было даже чуть зябко от всей этой утренней безмолвности, хотелось подтянуть мундир повыше и как ребенку спрятать нос в вороте, чтобы не заметил его никто. миша совершенно не знал, куда ему направляться и стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, оглядываясь и покусывая губы. и тут он услышал тихий скрип и осторожно, будто кто-то накажет, повернулся в сторону звука. из беленой, низенькой избы вышел мужчина в белой рубахе и широких холщовых штанах. он смотрел вниз и широкими крепкими шагами направлялся прямо в сторону подпоручика. когда до михаила оставалось всего ничего, мужчина поднял наконец взор свой и их взгляды встретились. отчего-то волна грусти вдруг накатила на мишу и ему показалось, что эта волна прямо сейчас поглотит его и утащит куда-то на дно и никто и никогда его не спасет, настолько тиха и несчастна была зелень на дне колючих глаз. — кто таков? — его голос разрезал тишину предрассветную как блестящий острый нож. михаил наконец смог развеять столь странный дурман и хлопнув каблуками вымолвил. — подпоручик михаил бестужев-рюмин, прибыл по высшей воле из петербурга на службу к офицеру сергею муравьеву-апостолу. брови мужчины нахмурились сначала, но бестужев был готов спорить на свою именную саблю, что на секунду уголок его губы дрогнул в легкой усмешке. — прибыл значит, дебошир. и что прямо-таки ко мне? михаил резко, по-девчачьи вспыхнул, осознав кто же все-таки перед ним. спина непроизвольно максимально выпрямилась, а руки будто приросли к бокам намертво. покачав головой, якобы говоря ну какой мальчишка еще, муравьев прошел мимо михаила, (отчего ж мише знать куда?) бросив напоследок тихое: — добро пожаловать, подпоручик. поистине диковинное лето, думалось, муравьеву порой. по письмам, что он получал ранее о подпоручике бестужеве, у него сложилось впечатление о нем, как о несмышленыше с непомерной гордостью и склонностью к ссорам с теми с кем не стоит, но вот прибыл светлейший и ничего оного муравьев не заметил. бестужев влился в службу на новом месте как будто и вечно служил только тут и не слыхивал о столице северной. был михаил охочим до слов и сталкиваясь с первыми петухами во дворах, скрашивал он прежнее одиночество муравьева своим присутствием и словами тихими и осторожными. любил подпоручик говорить на французском, рассуждать о русской государственности и вкусе шампанского. умело он владел шпагой и своей яркой улыбкой. муравьев потерялся. потерялся в себе и в том, что происходило. на построениях дневных искал он взглядом михаила, а тот заметив это лишь краснел розовым румянцем и расползались пухлые губы в улыбке. что же это делается? просыпался и засыпал с этим вопросом офицер муравьев от недели к неделе. не мыслил теперь себя муравьев без макушки вихрастой в полку и слов живых от такого же живого и полного юной, нетронутой горем силы бестужева. бестужев-рюмин же сам для себя захлебнулся в сладостном чувстве где-то под ребрами и собирал цветы юношеской влюбленности. горько, пылко переживал изменения в настроении муравьева, а он их чувствовал буквально кончиками пальцев, плакать ему хотелось навзрыд, когда он видел насколько уставшим был офицер к концу дня и как он хмурится от боли в широкой спине. хотелось кричать ему о любви своей и обо всем, что поселилось в голове светлой, кричать и охрипнуть от слез своих. 14 июля рано по утру михаилу не спалось. голова от выпитого по вечере шампанского с сослуживцами немного стреляла по вискам и казалось ему, что разум его задурманен. поднявшись прямо как был в исподнем, вышел он на утреннюю прохладу умыться и понаблюдать как широкое красное блюдце поднимется из-за горизонта рассекая все вокруг алыми лентами. макнувшись головою прямо в прохладную воду и почувствовав как головная боль понемногу отступает, завидев первые лучи, михаил отправился к ромашковому холму, как он окрестил его однажды, найдя совершенно случайно. ромашки там повсюду, большие и маленькие, красивые и неказистые и казалось мише, что так пахнет свобода. ромашками. добравшись наконец до места, михаил замер на минуту. на холме уже кто-то расположился, видимо тоже решив понаблюдать за рассветом. бестужеву даже не пришлось гадать, кто бы мог это быть. тихо подойдя, он присел рядом. маленькая ромашка покоилась за ухом сережи и зеленый стебелек ее прятался в угольных волосах. — рано вы сегодня, подпоручик, думал свидимся мы с вами лишь через час, а может и позже. утренний голос сергея был поистине как прыжок со скалы высоченной, что унесет тебя за пару секунд неведомо куда, щекотно внутри и погибнуть даже не страшно. — не спится, сергей иванович. — от чего же? чувствовал миша в голосе его беспокойство за него, еле заметное, но такое теплое его сердцу. — мысли покоя не дают. откинулся сергей на руки свои, подбоченился, качнулась ромашка повядшая за ухом, почти упав, и хотелось мише поправить ее пальцами аккуратно. держался. — надо же, мишель, мне тоже думы сна не дают. мишель всколыхнулось что-то в душе у подпоручика, прямо как ромашки несчастные на тихом ветру, плывут волнами желто-белыми. как вдруг сухая, твердая рука офицера накрыла руку миши, сжав аккуратно, но крепко так, что ойкнуло что-то. заслезились глаза мальчишеские, хотелось спрятаться где-нибудь и дать волю слезам подлым этим и чувствам своим, чтобы не видел никто слабости этой. чувствует! чувствует он тоже, что и я! вместе мы горим в этом пламени красном! и пламя это красное, солнечное заливало их двоих своими красками, пока ромашка за ухом сережи погибала неизбежно. осмелел подпоручик почувствовав тепло сережино. руки его пальцами своими касался незаметно, взгляды ловил непременно задерживаясь так подольше и ослепляя улыбкою своею внеземной, плел венки офицеру утром на холме желто-белые и поцелуи дарил сладко-медовые. пил счастье свое нежданное сережа изо дня в день, плавясь под лучами солнца. лежит миша на груди его, щекочет кудрями своими густыми и непослушными шею и обнимает крепко, будто боится потерять. щемит внутри у сережи что-то к этому парнишке, скользит под ребрами и щекотно так от того, что смеяться хочется до слез. повсюду ромашки теперь у офицера: в сердце, в волосах путаются и запахом ноздри щекочут. жужжат пчелы вокруг, слышно как рыбы плещутся недалеко в пруду, а облака такие большие, словно они только и есть на небе. а у сережи нет теперь ничего кроме мишеля его, любимого до боли острой, и чувствует он сердце мишеля, как бьется оно горячее и молодое в унисон с его. - любовь моя всегда выходила мне боком- произносит как-то сережа, пропуская сквозь худые пальцы пряди золотые, светящиеся будто, любуется. мед застывший. поднимается аккуратно миша и смотрит на него недоуменно так, брови сдвинув домиком. - о чем ты, сережа? и руку на грудь ему кладет, будто убедиться хочет, что сердце бьется его еще. - гублю я людей, мишель. я глыба льда холодная, что зачерствела от ужасов военных, да от службы на царя. не умею я любить и делаю людям больно. и тебя я обижу, мишенька, видит бог, не пара ты мне. застилается красивое лицо мишеля тучей недовольства, как будто дуэль ему предстоит с врагом всей жизни его. бросается он на шею сереже и покрывает лицо его загоревшее от солнца сельского поцелуями мягкими шепча горячо на ухо. - глупости, сережа, все глупости. предназначены мы друг другу уверен я в этом, душой своей поклясться тебе могу прямо сейчас. дышать мне рядом с тобою хочется, легкие до отказа наполнять запахом твоим и только твои руки в своих держать. не вижу тебя пару минут, рядом не чувствую и сердце внутри ныть начинает, как будто разорвется непременно. смыслом ты меня делаешь, понимаешь? как будто не просто так я землю топчу и цветы рву, а ради тебя, любовь моя, все ради тебя. и целует его горячо и порывисто, терпко, неотрывно, обняв до хруста. распыляется как уголек не тлеющий. прорастают цветы сквозь сердце сергея обвивают полностью. внутри. - я люблю тебя, мишель. разносит лепестки ветер, повсюду они и блестят слезы счастья в глазах мишеля бриллиантами невероятными. сплетаются две судьбы крепко, намертво.