Бродячие романтики

Чуя уже даже не удивляется, когда ровно в два часа ночи под его окном раздаётся звук гитары и знакомый голос. — Когда мы были молодыми, друг друга так ценили мы и так любили… Мафиози гневно стискивает зубы и по привычке накрывает голову подушкой, хоть и знает, что толку от этого не будет. — Ты младше на год, а мне шестнадцать… Накахара вскакивает с кровати, и с криком: «Завались уже!», швыряет атрибут постели в окно. Гитара смолкает, но тут же вновь возобновляется. — …и каждый день в тебя готов я был влюбляться. Рыжий со злостью распахивает окно, прожигая холодными сапфировыми глазами ночного гостя. — Ты задолбал уже приператься среди ночи и мурлыкать свою любовную хрень! Свали уже, пока я тебе пулю в лоб не засадил! — Да ладно тебе, рыжик, — певуче растягивая гласные произносит кареглазый мужчина, — Тебе же нравится, как я пою. И он вновь скользит пальцами вдоль гитарных струн, набирает в лёгкие воздуха. — А помнишь тот дом, мы с тобою вдвоем, и я тебе включаю самый первый мой альбом… Чуя невольно замирает, слушая бархатистые напевы, и сдаётся. Да, он опять попал в плен этого чарующего глубокого голоса, этих восхитительных коньячно-шоколадных глаз, смотрящих с хитрецой на рыжего мафиози. Накахара вздыхает и облокачивается на подоконник, подперев голову рукой. — За окном идёт дождь, мы с тобою не спим, — Дазай поднимает взгляд на Чую, в ожидании, — И ты мне говоришь… — Что ты мой номер один, — подхватывает мафиози, прикрыв лазурные глаза, лишь бы не видеть расползающуюся на лице шатена довольную ухмылку. Да, ему снова удалось уломать Чую на очередной ночной «концерт». И плевать они хотели на чертовых соседей. Потерпят. Накахара с любовью смотрит на длинные пальцы, покрытые бинтами, перебирающие струны на довольно старенькой гитаре, и из головы совершенно вылетает осознание того, что сейчас гребанных два часа ночи и ему нужно рано вставать на работу. Осаму действительно прекрасно пел и прекрасно играл на гитаре, как бы сильно Чуе не хотелось этого признавать. — Я помню белые обои, черная посуда, нас в хрущёвке двое, кто мы и откуда, откуда? — напевает Дазай. — Задвигаем шторы, кофеек, плюшки стынут, — продолжает рыжий. — Объясните теперь нам, вахтёры, почему я на нём так сдвинут? — уже вдвоём поют они, не прерывая зрительного контакта. Шатен с удовольствием наблюдает за тем, как щёки мафиози покрываются лёгким румянцем, останавливается, прекращая играть. Накахара устало смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц и на губах его появляется лёгкая улыбка. — Твой взгляд, твой смех, который так мне нужен, — Осаму не может оторвать взгляд от любимых льдисто-голубых глаз, улыбается, как влюбленный по уши подросток, а пальцы его продолжают скользить по струнам, наигрывая мелодию, — Вот счастье и успех, ведь он вполне заслужен. Шатен прекрасно знает, как рыжику не нравится эта песня. Знает, и все равно выжидающе смотрит на недовольно сдвинувшего брови к переносице Чую, хитро прищурившись. Мафиози сжимает зубы, щёки краснеют ещё больше, но он все же пересиливает себя, и начинает едва слышно напевать, пряча глаза ладонью. — Я знаю, я буду лететь безумной вспышкой… — Накахара бросает на Осаму злобный взгляд, который так и говорит: «В следующий раз ты не заставишь меня это спеть.», и шепчет почти не слышно, — Я буду, я буду для тебя всегда твоей малышкой… Дазай довольно скалится, а Чуе хочется провалиться сквозь землю. — Ненавижу тебя, — шипит рыжий, сжав руки в кулаки. — Я тоже тебя люблю, рыжуль, — нагло усмехается шатен и прикладывает ладонь к губам, посылая воздушный поцелуй своему возлюбленному на прощание, — Благодарю за чудный концерт. — Проваливай уже, придурок, — беззлобно бросает мафиози и закрывает окно, даже не удосужившись попрощаться. Он слишком устал, чтобы ругаться, и к тому же не хотелось злить соседей ещё и криками на полрайона. Через закрытое окно Накахара наблюдает за медленно удаляющимся ночным гостем, и украдкой посылает воздушный поцелуй ему в ответ.