Цветок во мраке

— А-Чэн, А-Сянь, попробуйте его для меня. Цзян Чэн прилежно берет ложку из твоей протянутой руки. Тебе известно: суп не способен склеить семью — не настолько изломанную, как у них, — но даже если и так, всё равно стоит попытаться. Даже если сама ты изломана сильнее прочих. Цзян Чэн не пытается даже передать ложку Вэй Усяню. Ты тянешься за ней — он инстинктивно уклоняется от твоего прикосновения — ложка падает. Вэй Усянь ныряет вперед и ловит ее в нескольких сантиметрах от пола. — Нужно больше перца, — сообщает он. — Не слушай его, всё отлично. И вместо того, чтобы ввязаться в привычную перепалку, Вэй Усянь просто передает ложку обратно — со знакомой улыбкой на незнакомом лице. — Всё отлично, шизце, — повторяет он. Ты веришь им; жаль только, что не можешь попробовать сама. Ты оставляешь кастрюлю докипать на плите. Что-то зовет тебя — не удушающее, тошнотворное притяжение Тигриной Печати Преисподней, но нечто знакомое. Ты всегда чувствовала столь многое к своей семье, но будучи мертвецом… Их энергию, их кровь ты можешь чувствовать тоже, и Цзян Чэн — не единственный, кто зовет тебя прямо сейчас. Ты находишь Цзинь Лина на пирсе. Быть может, он и сидел поначалу, глядя на воду, но сейчас он крепко стиснул в объятиях большую черно-белую собаку, зарывшись лицом в ее густой мех. Ты улыбнулась бы, если бы могла. — А-Лин. — Не стоило протягивать к нему руку. Его ладонь по привычке дергается к мечу — мечу Цзысюаня. — А-Лин, это я. — М-мама… я… — Голос твоего сына срывается, и он убирает в ножны отцовский меч — твой сын уже почти мужчина сейчас; сын, которому был всего месяц от роду, когда ты последний раз прикасалась к нему. — Всё в порядке, — говоришь ты. — Я знаю, что я мертва. Он отчаянно трет глаза кулаком, смахивая слезы. — Нет! Не говори так! — Но пусть сейчас ты и здесь, говоришь с ним, в точности как живой человек, пусть это и должно бы быть счастливым воссоединением — на самом деле его слова не способны изменить правду. — Я посижу с тобой, — произносишь ты. — Ужин скоро будет готов. Он не отвечает тебе, уставившись на озеро. Быть может, он думает, что ты чрезмерно стараешься — и, быть может, так и есть. Дело не только в том, что ты труп; тринадцать долгих лет тянутся между вами, и тебе хотелось бы — о, как тебе хотелось бы, чтобы ты знала своего сына. — Это твоя собака? — спрашиваешь ты. — Как ее зовут? — ...Фея. Тебе снова хочется улыбнуться — настолько знакомо это звучит. — Тебе ее подарил А-Чэн? Цзинь Лин качает головой. — Младший дядя. — Следом он поворачивается к тебе, сверкая глазами. — Ты ведь это не всерьез, правда? Не может быть, что это он сделал с тобой такое! — Ох, А-Лин... Кто сделал это с тобой? Безымянный мальчик, скорбящий по своему брату, отнял твою жизнь. Вэй Усянь поднял тебя, сам того не ведая, одержимый в тот миг Тигриной Печатью Преисподней. Ты тоже не помнишь этого, но помнит Цзян Чэн. Тогда тебя забрал оттуда Цзинь Гуанъяо — спас, не зная, что собирается предпринять Вэй Усянь и можешь ли ты вдруг оказаться полезной. Мальчик, незнакомый тебе, восстановил твое сознание позже, полагая, что ты станешь его ключом к тому, чтобы наконец обуздать Вэнь Нина. «Он убил ее мужа; кто может ненавидеть его сильнее?» — рассуждал этот Сюэ Ян, и на какое-то время он даже оказался прав. И Цзинь Гуанъяо надзирал и за этим тоже, и именно Цзинь Гуанъяо оставил тебя там без сознания. — Ты… ты же просто запуталась, верно? Ну то есть… ты дружелюбна с Вэнь Нином, и так ведешь себя, будто это хорошо, что Вэй Усянь вернулся из мертвых, как будто это не они вместе убили папу, и ты говоришь, что мой младший дядя держал тебя взаперти, ты… Ты просто какой-то призрак, который всех обманывает, ты ведь на самом деле не моя мама, да?! — Он срывается с места и убегает — точнее, пытается. Получается не то чтобы успешно: ему приходится остановиться и потянуть за ошейник Фею, которая как раз с любопытством тебя обнюхивала. Ты, пожалуй, первый не враждебный мертвец, которого видит эта собака. Ты не догоняешь Цзинь Лина. Ты не знаешь, что сказать. Легко было, думается тебе, исполнять роль матери для двух младших братьев, но для собственного сына? Кроме того, прямо сейчас у него есть все основания злиться — и все основания желать, чтобы гнев можно было направить куда угодно, но только не туда, куда полагалось бы. Так что ты сидишь, опустив ступни в воду, совсем как в детстве, но не можешь почувствовать, как вода щекочет ноги. Ночь безоблачная, безлунная, но ты не чувствуешь холода. Не замечаешь, как вода впитывается в полы одежды, которую для тебя вытащил из кладовых Цзян Чэн, как не замечаешь и хода времени, пока Цзян Чэн и Вэй Усянь вместе не приходят забрать тебя. Когда они вводят тебя в дом, ты точно так же не чувствуешь и тепла. Но Вэй Усянь и Цзян Чэн смотрят друг на друга без твоего настояния, и суп готов. — Сестра! — восклицает Цзян Чэн. — Что случилось? Только тогда ты осознаешь, что промокла до костей. — Ох, я не… ничего… — Всё хорошо, — говорит Вэй Усянь. — Помню, как Вэнь Нин в свое время… — он обрывает себя. — Цзян Чэн, у тебя остались еще какие-нибудь вещи шицзе? — Почти все их отослали в Башню Кои. — Я правда в порядке, — говоришь ты, и это так, но вода из пруда по-прежнему безостановочно капает с тебя на пол. Цзинь Лин, должно быть, так и остался бы снаружи на всю ночь, если бы Цзян Чэн насильно не приволок его к столу. Он глотает суп, который ты зачерпываешь для него, и продолжает открывать и закрывать рот, будто хочет что-то сказать, но никак не может. — Всё… нормально? — спрашиваешь ты. — Я не помню, каким он должен быть на вкус. — И тебе не следовало этого говорить, потому что все трое перестают есть и выглядят так, словно вот-вот заплачут; даже Цзинь Лин, а это о чем-то да говорит. — Всё замечательно! — выдавливает Вэй Усянь. А затем ты чувствуешь то самое притяжение… — А-Сянь, свяжи меня! — удается выговорить тебе. Тебе еще хватает осознанности, чтобы увидеть ужас на их лицах, услышать крик Цзян Чэна о предательстве и возражения Вэй Усяня о его невиновности, прежде чем он делает то, что должен: затыкает Цзян Чэна и принимается играть на флейте, уводя тебя по тропе в ничто. Когда ты приходишь в себя, они все на тебя смотрят. Ты не знаешь, сколько прошло времени, но от нетронутого супа больше не поднимается пар. — Мама! Что случилось? Ты как? — Цзинь Лин крепко стискивает твои ладони — так, словно совсем неважно, насколько они холодны. Ты знаешь, что они, должно быть, видели: черные линии, расходящиеся по твоей коже, побелевшие целиком глаза, растянувшийся в злобном оскале рот. Ты знаешь, как невыносимо было видеть всё это на лице Вэнь Нина, а для них это точно было намного хуже. — Я в порядке, — говоришь ты первым делом. — Это Тигриная Печать Преисподней. Кто-то использует ее прямо сейчас. Я не думаю, что им про меня известно… сила не была направлена на меня. Я просто… попалась случайно. — Я уничтожил Тигриную Печать! — возражает Вэй Усянь. — Сюэ Ян воссоздал ее. — Ты не знаешь, у Сюэ Яна сейчас этот амулет или нет, но ты помнишь, что он делал с ним раньше. — Тигриная Печать Преисподней создала меня. Я всегда буду вынуждена подчиняться ее приказам. Только потому, что я была заперта в Башне Кои, я не… — ты замолкаешь. Цзинь Лину нет нужды слышать о подобных вещах, и Цзян Чэну тоже. Вэй Усянь… ему это может понадобиться, но не прямо сейчас. — Ты… ты была в Башне Кои? — Голос Цзинь Лина надламывается, и теперь ты понимаешь — весь его прежний гнев был направлен вовсе не на тебя. — Ты была в Башне Кои всё это время, и я… я даже не знал… я мог бы… — А-Лин, ты ничего не мог бы здесь сделать. — Стоит ли говорить ему?.. — Я видела тебя однажды, — решаешься ты. — Сюэ Ян пытался меня спровоцировать. Он сказал мне, что ты умер. Это сработало. То был единственный раз — из всех тех, когда нас вынуждали сражаться между собой, — единственный раз, когда я победила Вэнь Нина. Но это было слишком. Им не удавалось успокоить меня опять, что бы ни говорил Цзинь Гуанъяо, так что ему пришлось привести меня к тебе, чтобы я убедилась — ты по-прежнему жив. «Все молодые господа видели лютых мертвецов, разве ты не хочешь тоже взглянуть, А-Лин?» Должно быть, что-нибудь в этом роде. Ты… ты был очень испуган, но ты был там. Чем дольше ты говоришь, тем сильнее бледнеет лицо Цзинь Лина. — Мама… почему ты не сказала что-нибудь? — А-Лин, тебе было три года. Пурпурная молния вспыхивает на руке Цзян Чэна, и темнота сгущается вокруг Вэй Усяня. Ты всегда могла положиться на то, что этих двоих объединит общий враг. — Сначала — Тигриная Печать, — говорит Вэй Усянь. — Следом Цзинь Гуанъяо. — Печать в руках у какого-то ничтожества, — спорит Цзян Чэн. — Не дай себя отвлечь. — Ты же видел, что только что случилось с шицзе! А ведь этот кто-то даже не пытался. Цзян Чэн, если Печать по-настоящему используют, чтобы повернуть ее против нас, я не смогу этому препятствовать. — ...тогда сначала Печать. Вэй Усянь схватывает на лету: ты — опасное оружие, и именно настолько, как он и сказал. Вот почему, освободив Вэнь Нина, ты не сделала попытки сбежать сама. Тогда, прежде, ты могла только причинить боль Цзян Чэну и Цзинь Лину, но теперь, когда Вэй Усянь вернулся, когда прошло больше десятка лет и о тебе почти позабыли, у тебя появился шанс. — Я могу направить вас туда, — говоришь ты. — После этого я буду лишь помехой. А-Чэн, ты позволишь Вэнь Нину помочь тебе? Он кривится, но кивает. — Если ты с ним примирилась, то так тому и быть. Ты не хочешь этого. Ты не хочешь посылать их сражаться — не тогда, когда вы едва нашли друг друга снова. Ты хочешь, чтобы этот вечер остался таким, каким должен был быть. Твой сын снова берет тебя за руку, его горячая кровь бежит стремительно, его пульс обжигает. — Мама, когда мы добудем Печать, я… — Приглашу тебя в Башню Кои, как подобает, как мать и госпожу?.. Он знает, насколько это немыслимо. Ты полагаешь, что останешься втайне в Пристани Лотоса или присоединишься к Вэнь Нину в его странствиях. — Я… я съем весь суп, который ты для меня приготовишь! — Уж постарайся. — Цзян Чэн мрачно улыбается. Обменивается взглядами с Вэй Усянем. В этот момент для вас троих всё слишком знакомо, понимаешь ты, и это дает тебе надежду. На этот раз вы все знаете, что на кону. На этот раз вы больше не лишитесь друг друга.