Голос высоких трав

      Тэххарэн с преувеличенным вниманием, буквально маской застывшем на его обычно подвижном лице, выслушивал многословные нотации куратора. Хотя сердце ёкало и внутри холодело — куратор уже трижды пообещал «донести всю глубину падения студента Кавари до его почтенных родичей», а значит, опекуны воспользуются этим и урежут ему содержание, которого и так едва-едва хватало на то, чтобы прожить без подработок. А если снова браться за подработки, не хватит времени на заботу о собственном проекте. Его, времени, и так едва хватает на сон, что уж говорить об ином. А если он хоть на денек оставит своих «подопечных» без внимания... Тэх вздрогнул от одной только мысли об этом. Если так случится, он потеряет последний шанс на чудо. Потому что это в самом деле последний шанс.              Еще ребенком, когда все были живы и всей большой дружной семьей с родителями, братиком Вари и сестричками Ками и Солой жили в старом-престаром (тысячу раз «пре-», чтоб яснее) доме, Тэх отыскал на чердаке, в завалах пропитанного пылью и духом ветхости старья, удивительно крепкий крохотный сундучок. Он бы походил на шкатулку, но слишком уж неизящным был для того, чтобы так его назвать. Самый натуральный сундук, таких на чердаке много стояло, только вот меньше раз в десять. Для пятилетнего Тэхи, обожавшего играть в моряков-пиратов, сундучок был как раз по росту, чтоб изображать морской рундук пиратского капитана. Он утащил его с чердака и вместе со старшими строил из стульев, пуфов, подушек и покрывал «настоящий бригант», надевал сложенную из газетного разворота «настоящую треуголку», брал в руки склеенную старшим братиком из бумажных втулок «настоящую подзорную трубу» — и игра захватывала воображение так, что он слышал плеск волн в шуршании тюля и поскрипывание палубных досок в вечном скрипе рассохшихся полов.       Самым интересным в игре был момент с «сокровищами». Тэхин сундучок, который не смогли открыть ни родители, ни Вари, потому что у него был безвозвратно «съеденный» морской солью замок, как сказал отец, всегда фигурировал в роли тех самых сокровищ. Тэх представлял себе их, почему-то, в виде множества странной формы драгоценных камешков. Иногда, после особенно бурных игр, они ему даже снились: полупрозрачные коричневатые, с редкими «блестинками», округло-вытянутые, как бобовое зернышко; ярко-голубые, колючие и словно покрытые шипами, но к которым во сне руки тянулись сами, ведь шипы не кололись, а приятно щекотались; золотистые, крупные и тяжелые, как мамин медальон в виде сердечка, который ей подарил папа... Разные там были «сокровища», но Тэх знал — то ли выдумал себе это, то ли тоже приснилось — все они одинаково волшебные, как в самых старых сказках для малышей.              Когда в Вересковый Дол пришла беда — жуткая эпидемия «росной горячки», и унесла жизни трех четвертей всего населения, Тэху повезло выжить. А еще больше повезло, что у отца был старший брат, живший в Серосестринке, которую болезнь обошла стороной, и Тэха не отправили в государственный приют. Хотя опекуны из отцовских родичей получились не самые лучшие, и все последующие одиннадцать лет Тэха каждый день попрекали тем, что пришлось взять на себя ответственность за «голытьбу», что отец не оставил никакого внушительного банковского счета, потому что «понарожал детей». Тэх знал, что это неправда: отец, бывший капитаном портовой «водомерки» — маленького лоцманского судна, проводящего крупные корабли в гавань и из нее, получал довольно, чтобы не только обеспечивать жену и четверых детей, но и откладывать для них на учебу в престижном вузе. Сейчас, когда ему уже было шестнадцать, он знал и понимал больше. Например, что те самые деньги, отложенные на обучение, опекунам не достались, по крайней мере, четвертая их часть точно: счет, на котором она, выделенная для Тэха, лежала все эти годы, был целевым трастовым фондом, и тронуть его никто бы дядьке не позволил. А вот дом продали, точнее, старинную усадьбу, построенную, по семейным легендам, пиратским капитаном еще в самом начале Эры Людей, когда эти самые люди только-только решили обосноваться на неприветливых скалах Края земли, потому что это был последний кусок незанятого пространства. Суровый край, овеянный множеством легенд.       Сбегая из дома опекунов, Тэх часами бродил по диким до сих пор пляжам, выискивая ракушки, лиловые капельки «морского меда» — янтаря, и представлял себе, как на этом вот белом песке толпились волшебные существа, с надеждой глядящие в морскую синь, ожидая того мига, когда вместо волн перед ними окажется новая земля. Смотрел на осыпающиеся меловой крошкой скалы, гадая, с которой именно начал свой судьбоносный бег Владыка-Единорог.       Играть в пиратов он больше не хотел. Но сундучок с «сокровищами» из проданного дома все-таки зачем-то спас. И спасал все последующие годы, хотя дядька, не сумев его открыть, хотел разломать топором, потом, когда раскололось прямо в его руках топорище — выкинуть «хлам». Тэх тогда и сам не знал, зачем бережет то, что, возможно, не имеет никакой ценности. Вряд ли в шкатулке-сундучке хранилось что-то серьезное. Ведь такую не поставишь на женское трюмо, чтоб складывать туда побрякушки, да и в капитанской каюте для ценностей обычно был сейф, а не такое вот. Это если думать, что сундучок вынесло морем, а предки Тэха подобрали.              Тэх хорошо помнил тот день, когда тайна сундучка открылась перед ним.       Это был день его рождения, и исполнилось ему тогда четырнадцать. Он считал себя уже взрослым, но все равно с тоской вспоминал, каким был этот день девять и десять лет назад — себя он помнил примерно лет с трех. Помнил, как обязательно рано утром в его комнату прокрадывались сестренки, чтобы положить на подушку еще не проснувшегося именинника по яркому леденцу в шуршащей обертке, и он просыпался от сладкого аромата и их хихиканья и топота — тихими Камилла и Соланна быть просто не умели. Потом приходил серьезный, совсем-совсем «взрослый» Вариэрэн, говорил, что Тэхи «почти совсем-совсем догнал его» — он был старше на десять лет. Что ж... Тэх в самом деле «догнал» старшего и уже «перегнал» его — Вари теперь навсегда будет пятнадцать, а ему уже на год больше. Брат приносил ему очередную резную фигурку — он учился в Ясеневе, в промышленном колледже на факультете деревообработки, и резьба по дереву всегда была его увлечением, а для подарка братику он выбирал каждый раз новое дерево. Жаль, что ни одной из тех пяти фигурок не сохранилось, Тэх не знал, куда они девались. А ведь в тот, пятый день рождения, Вари сделал для него удивительно детальную и очень красивую фигурку Единорога из белого ясеня. Еще были Эльф, Дриада, Дворф и Фея. У Феи тогда уже недоставало половины крыла, а Дриаде Тэхи, еще совсем несмышленышем, погрыз голову и ноги. Вари все обещал сделать ему новую, да так и не успел.       Сам Тэх вот уже год обучался в медицинском колледже на факультете фармакологии. А через три года, если все будет хорошо, он перейдет сразу на второй курс университета, чтобы отучиться еще три года и получить уважаемую и престижную специальность. Тэх с самого детства знал, чем ему хотелось бы заниматься. Это не было мечтой, скорее — отчаянием вперемешку с надеждой на чудо, но в то же время Тэх понимал, что это будет — должно быть! — чудо рукотворное, детище человеческого разума: лекарство от сотен и тысяч похожих болезней. Болезней, которыми их мир мстил им за загаженные реки, отравленную землю, разоренные недра, уничтоженные виды животных. С неменьшей ясностью Тэх понимал и то, что даже самое лучшее, самое чудотворное лекарство окажется бесполезным и даже вредным сейчас, пока люди не научились прислушиваться к крику умирающего мира. Имеет ли смысл исцелять отравленную тлю, уничтожающую капустный кочан? Но память о родителях и старших сестрах и брате взывала. Как и понимание, что те «короли тли», которые требуют все больше и больше богатств, в любом случае получат самое лучшее лечение, а вот остальные люди как же? В чем виноваты они, кроме желания выжить? Тэх в первую очередь держал в уме их, лелея свою цель.              Младшую и среднюю ступени обучения Тэх закончил на «отлично» по всем предметам, это повышало не только проходные баллы в колледж, но и стипендию. И, как наивный, верил, что для опекунов его «жемчужный» аттестат станет поводом для хотя бы небольшого праздника, тем более день рождения Тэхи выпадал на первую неделю каникул. Вряд ли за три дня можно было совсем забыть о достижениях племянника, даже нелюбимого? Но и тетка, и дядька сделали вид, что так и есть. Тэх не стал настаивать, он вообще предпочитал обращать на себя как можно меньше внимания опекунов, чтоб не выслушивать лишние часы ворчания дядюшки о дармоеде и наглеце, которого — вот беда-то! — обязали воспитывать по закону. Вот и в этот день он решил, что лучше прогуляться где подальше от дома, все равно ведь не будет ни подарков, ни ароматного пирога… Загнать назад неожиданные злые слезы оказалось труднее, чем удержать лицо, когда его еще и из дому выпускать не захотели, велев сидеть в своей комнате и готовиться к поступлению, если так уж хочется шагнуть на ступень средне-специального образования.       Тэх в сердцах закрыл задвижку на двери: раз не выпускают, то он и не впустит никого! Обвел взглядом свою крохотную комнатку, в ней с некоторым трудом помещались кровать, стол, стул, книжный стеллаж и небольшой комодик. Все свободное пространство стен занимали книжные полки. Тэхи вот уже четыре года тратил все свое еженедельное содержание только на книги. Рядом с трудами по химии, биологии, ботанике, фармакологии и прочих направлениях медицины соседствовали очень старые, порой откровенно разваливающиеся книги — сказки. Наследие мамино, сохранившееся только потому, что еще до эпидемии мама сама сложила эти раритеты в прочные коробки, ну а опекуны, собирая все мало-мальски ценное, прихватили и их. В новом доме коробки с книгами простояли шесть лет в подвале, и Тэх, отыскавший их совершенно случайно, потихоньку перетаскал к себе все, что еще можно было читать, что не успела сожрать едкая морская сырость и плесень. На одной из полок стоял и тот самый «сундучок с сокровищами» из детства. Тэхи снял его, не зная толком, почему руки сами потянулись, сел на половичок у кровати, обнял сундучок и… расплакался, горько, тихо, как привык, зная, что опекуны не выносят рева. Слезы текли по щекам и капали на руки, на позеленевшую оковку, испещренную то ли царапинами, то ли стершимся за долгие годы рисунком неведомых письмен.       Негромкое, почти мелодичное перещелкивание в замке прозвучало неожиданно, и Тэх едва не уронил сундучок, когда крышка распахнулась так легко, словно не было заржавевших и прикипевших друг к другу петелек и полосок оковки. А изнутри в лицо подростка ударила волна незнакомого травяного аромата и мягкий золотистый свет, исходящий от какого-то волокнистого материала, скрывающего содержимое. Тэхи очень осторожно поставил сундучок на пол, опасаясь трогать крышку: вдруг захлопнется и больше не откроется? Потом запустил внутрь пальцы, подцепляя шелковистое нечто, совсем не похожее на вату или войлок. Пальцам стало одновременно прохладно и тепло, и как такое могло быть, Тэх не понял, но не стал заморачиваться, приняв как должное. Золотистая «вата» легко поднялась, открывая его взгляду резные деревянные ячейки, заполненные чем-то, похожим на мох. А на этом мхе, поблескивая, лежало… да, настоящее сокровище! Семена: округлые и угловатые, крохотные, кучками, и крупные, с орех и даже больше, а еще луковички, корешки, семенные коробочки, «детки»… И все это казалось совершенно свежим, только что уложенным сюда.       Сперва Тэхи решил, что это все-таки опекуны сделали ему такой подарок. Но, поразмыслив, он понял: нет, это все лежало здесь очень давно. А то, что сохранило все это богатство таким свежим — та самая магия, упоминания о которой остались только в сказках да в самых старых книгах по истории. Эти книги вообще-то были запрещены, и за теми, кто их хранил, зачастую приходили неприметные серые люди. В учебниках любые упоминания о магии оказались вымараны, словно не было никогда Века Единорога, не звучали под этим небом мудреные заклятия, не обучали в Школах одаренных детей седобородые мудрые старцы.       Тэхи не было особого дела до политики и истории. А вот травами он, как будущий фармаколог, интересовался, и очень сильно, ведь, несмотря ни на что, большая часть лекарств все еще производилась из растительного сырья. Самым внимательным образом осмотрев все, что было в сундучке, Тэх был очень озадачен: он перелопатил все два десятка своих ботанических атласов, но три четверти семян оказались ему совершенно незнакомы. Недолго думая, он отобрал по десятку мелких и по одному-двум крупных семян, луковичек и корневищ, и устроил у себя на подоконнике парник для их проращивания. Даже завел журнал наблюдений, педантично записывая в него все изменения. Два месяца ему удавалось заниматься всем этим «садоводством», пока длились каникулы. Он восхищался каждым крохотным росточком, каждым новым листиком, каждой проклюнувшейся почкой. Он осторожно переносил горшочки с требовавшими того растениями в тень, устраивал из фольги «зеркала» для тех, кому было нужно больше света, отстаивал воду, собирал росу, покупал самый натуральный куриный помет на ферме за городом, измельчал и мульчировал сосновыми иглами и прошлогодними листьями почву…       В первый день учебы, вернувшись из колледжа домой, он не поверил своим глазам: ни одного горшка не было. Пара безжалостно оборванных листиков да сломанная рама с клочками фольги — вот и все, что осталось от его «травяного сада». Тетка, явившаяся на горестный вой, вырвавшийся из груди Тэхи против воли, заявила:       — Никакой грязи в моем доме, мальчишка!       Пребывающий в полном раздрае, а потому не сдерживающийся, Тэхи выкрикнул ей в лицо:       — Это и мой дом тоже! Вы купили его за деньги, вырученные от продажи моего родного дома! Не смейте трогать в моей комнате ничего!       Удивительно, но факт: пошипев рассерженной гадюкой, тетка успокоилась, уже через пару часов вела себя так же как всегда — холодно и равнодушно. Но не мог успокоиться сам Тэхи. Он оббегал всю округу, обыскал мусорные баки и даже ближайшую свалку, пустырь и палисадники в круге радиусом в три квартала — и ничего. Ни следа от его трав, словно в море канули! Возвращаясь домой, он не скрываясь плакал, чувствуя себя так, словно у него кто-то наживую вырвал и вырезал из тела куски. А потому, решительно утерев слезы, зашел в хозяйственный магазин и купил скобы и замок. И тем же вечером все это добро приспособил на двери своей комнаты. Ему вот совсем не хотелось однажды не найти на полках маминых книг, потому что они ведь тоже «грязь»: старые, траченные плесенью, ветхие. Но еще больше, до перехваченного дыхания, он боялся за свой сундучок. Там ведь оставалось еще две трети запаса семян, и можно было надеяться, что теперь-то он все сделает без малейших ошибок, зная, какому семечку-корешку что именно нужно.       Он не стал браться за проращивание сразу: лучше было дождаться весны и сделать все правильно, в срок. Всю осень и зиму он старательно учился, а заодно и шерстил библиотеки, что колледжа, что городскую, даже съездил в районные и центральную областную, где, наконец, сумел добыть очень старый атлас. Вернее, «Травникъ», как было витиевато выведено на титульном листе от руки. Тэх не поверил своим глазам: рукописная книга — и не в сокровищнице государственного библиотечного фонда? Но как бы то ни было, он потратил два месяца, приезжая в библиотеку на выходные и ночуя на свой страх и риск на вокзале, забывая о еде, лишь бы переписать себе все, что отыскал в «Травнике» о своих травках-корешках. Он впитывал как губка волшебные названия: «рысье ушко», «кошачьи глазки», «болевынь», «беложальник», «туманник росный», «заряника сладчайшая». Он заучивал свойства и способы выращивания, сбора и использования. В конце концов он начал просто переписывать книгу целиком. Ну и что, что у него были не все упомянутые в ней растения? Несомненно, многие из них, перестав быть магическими, переродились в обычные лекарственные травы, а значит, можно же будет сопоставить свойства и вывести закономерности!       Зима прошла в сплошной круговерти: Тэхи учился, как проклятый, читал свои выписки и готовился одновременно к экзаменам и к проращиванию семян. Он все-таки отыскал свои горшочки — в самом темном углу подвала, понял, что зря искал своих «зеленых подопечных» по чужим палисадам: их опекуны умудрились как-то уничтожить бесследно. В начале весны он потребовал от тетки отдать ему мансарду, которая все равно стояла пустая и заколоченная, там только пыль копилась да пауки плели тенета по углам. Пришлось выдержать настоящее сражение, уже с обоими опекунами, чтобы отстоять свое право на распоряжение этой территорией. Тэх не поленился врезать в добротные двери замки — целых два, отмыть мансарду до хрустального сияния широких окон, законопатить все щели в рассохшихся рамах, потратиться на теплоизоляционную пленку, которой утеплил наружную стену. Он кропотливо готовил место для своего будущего садика, хотя и понимал, что растить все, что он тут намерен проращивать, лучше в открытом грунте, но… Город же, палисадника у дома — на десяток шагов, и каждый клочок земли занят не только теткиными клумбами, но и соседскими, да и деревья там растут, а кое у кого и крохотные огородики. Оставалось надеяться, что справится и так, сможет вырастить полноценные растения в мансарде.       И вроде бы все было хорошо, но Тэх чувствовал, что его начинание вот совсем не нравится опекунам. Мелкие пакости вроде урезания содержания за надуманные проступки, попытки завалить домашней работой, внезапно разбившиеся стекла в двух мансардных окнах… Он не понимал, за что они так? Почему бы просто не оставить его в покое, ведь он ничего не требует, кроме того, что и так полагается ему по закону, и не то, чтобы кормят его разносолами, да и одежду ему тетка покупает со скрежетом зубовным самую дешевую, а на всякое учебное он уже и забыл, когда в последний раз просил деньги, потому что старается все приобрести сам со своего содержания. Так в чем же дело? Почему Лотиэрэн Кавари, его родной дядя, с такой откровенной злостью провожает его глазами? Почему Милиана Кавари, его тетя, кривится, как от соли пополам с кислотой, едва завидя его с ведром земли или пакетом песка? Почему их аж трясет от ненависти, если от дверей мансарды доносится аромат свежих трав?              Всю весну и все лето Тэхи занимался своими травками. Первый год в колледже он снова закончил с «жемчугом», и даже притащил опекунам официально выданную ему грамоту в простенькой, «под перламутр», пластиковой рамке, врученную на построении после экзаменов.       — Еще бы не «жемчуг»! — пренебрежительно фыркнула тетка. — После столького труда, который мы в тебя вложили, и стольких забот, свалившихся на наши шеи!       Тэхи удержался от гримасы удивления, промолчал, хотя и хотелось ему спросить: это какой же такой труд они в него вкладывали, если даже читать и писать его сперва учила мама и сестры, а потом — учителя в школе? Какую такую заботу они проявляли, если он сам себе штопал одежду и заботился о чистоте в комнате? Может, они его обнимали перед сном? Утешали, когда ему снились кошмары в первые три года после смерти его семьи? Хвалили? Радовались его успехам? Ничуть не бывало!       Тэхи давно решил, что сразу же, как только ему исполнится восемнадцать, обратится в муниципалитет и потребует выделить его «сиротские» в полном объеме, вместе с жильем. Чтоб съехать из этого дома прочь и больше никогда не видеть хмуро-кислых рож опекунов. Но решение — решением, а внутри зудело любопытство. Или, скорее, даже настоятельная потребность разобраться в причинах. Чуял он чем-то, душой ли, сердцем ли, что это важно. Однако все никак не выходило подгадать момент, чтоб поговорить с ними откровенно. Он уже даже решил, что не станет выгадывать — просто задаст свои вопросы на ужине, и не важно, что испортит кому-то аппетит, а то и сам без ужина останется, была у тетки такая привычка. Пусть ее, главное — получить хоть намек. Настроился уже — и тут этот вызов от куратора. И, главное, непонятно, в чем, собственно, его обвиняют-то? Никаких таких предосудительных деяний он не совершал, а что видели его рядом с той аллеей, где кто-то там подрался — так он-то тут причем? Он даже не знал, кто и с кем!       Но пререкаться с куратором было чревато не просто выговором, а еще и занесением в личное дело. Потому Тэх молчал, держал лицо и ждал, когда ж его отпустят. Надо было еще с вечера набрать воды в бак, да он совсем заработался: в начале учебного года преподаватели как с цепи сорвались, грузили проверочными и контрольными так, словно не самое начало осени, а минимум неделя до зимней аттестации! И на завтра задание такое, что до полуночи будет сидеть и писать, но воды надо набрать, иначе поливать «рысье ушко» будет нечем с утра. Эта травка не любит жесткую воду, а в Вересковом Доле она именно такая из крана течет. И не смягчить ничем, только дать отстояться, пока не выпадет осадок. А для этого ночи маловато…       — Ступайте, студент Кавари! И завтра я желаю видеть здесь вашего дядю! — почти плевком закончил куратор, и Тэху ничего не оставалось, кроме как поклониться и выйти.       Он добрался до дома, весь в своих мыслях, но по привычке вошел тихо, стараясь не раздражать лишний раз опекунов шумом. И только поэтому, проходя мимо прикрытых дверей кухни, услышал этот разговор на повышенных тонах и упоминание своего и маминого имен. И замер, прислушиваясь.       — Я говорила тебе, Лот, когда твой брат взял в жены эту ведьму: не будет добра! Не зря же Ириэны вели свой род от какого-то остроухого полукровки! И видишь, чем все закончилось? В мальчишке явно проснулась грязная кровь. Как хочешь, а я завтра иду в департамент и пишу заявление — пусть забирают его, мне не нужны проблемы. Если у него… ты знаешь… та сила?       Тэхи чуть не задохнулся от мгновенной догадки. Подавить первый порыв — войти и прямо спросить, в своем ли тетка уме — он сумел, а дальше уже включились мозги. Если завтра она и впрямь пойдет и напишет на него донос, за ним придут те серые. А тех, за кем они приходят, никто больше не видит. Тэхи совсем не хотел, чтобы его забрали куда-то там… И тем более не хотел, чтобы его волшебные растения попали в грязные руки. Потому что они в самом деле волшебные. Потому что пышные бутоны «кошачьих глазок» чуть заметно мерцают в темноте разноцветными огоньками, а «болевынь» достаточно приложить к больному месту, чтобы стало легче и начал рассасываться кровоподтек или воспаление. Потому что все его травки тихо шепчут на смутно знакомом ему языке, и от этого становится тепло, как от маминых объятий.       Нужно было уходить, но как бросить их — своих зеленых друзей, своих… детей? Тэх прокрался наверх и затаился в мансарде. Обвел взглядом буйно зеленеющие растения, цветущие и отцветающие, налитые соком. Нет, он их бросить не сможет никак. Тэхи решительно связал волосы в пучок и взялся за лопатку.              Огромный баул, с которым тетка иногда ездила на распродажи, с трудом уместил в себе все. Тэхи обливался безмолвными слезами, но обрезал максимум зелени, стараясь сохранить только самое важное: корни, веточки с завязавшимися плодами, колоски. Втиснул сундучок с остатками семян, потому что именно в нем они сохранялись неприкосновенными и свежими. Посмотрел на собранный рюкзак, плюнул и оставил. Откуда-то пришло понимание, что ни к чему ему вещи. Словно нашептали травки.       К ужину он вышел, как ни в чем не бывало, заставил себя поесть. Дождался ночи, когда затихнет весь дом, спустил баул на веревке из окна мансарды и по ней же слез сам. И пошел туда, где высились белые скалы Края земли, где неумолчно билось в них море. Туда, куда звал его голос вереска, обещающий защиту. Тяжелая ноша гнула к земле, оттягивала руки, но Тэххарэн знал: можно бросить все, кроме этого. Сам себе напоминал упрямого мураша, тянущего тяжелую гусеницу в муравейник. От сравнения внезапно стало смешно, а идти, несмотря на то, что он давно уже свернул с шоссе в холмы — легче. И когда из-за туч внезапно вынырнула луна, осветив проход между плотно сплетающимися вересковыми кустами, он ни на мгновение не задумался, шагнув в него.              На той стороне были холмы, а чистейший воздух тек вересковым медом, и в отдалении приветливо шелестел ветвями лес. Тэххарэн поставил баул и устало присел на траву, ни капли не удивившись, что синтетическая ткань мгновенно истлела, освобождая все свое содержимое. Как не удивился и тому, что поношенная, но еще крепкая одежда тает и ссыпается с тела. Не удивился и тому, что вроде бы стал поменьше ростом, только пару минут изучал собственные икры, на которых внезапно буйно закурчавились рыжеватые волоски. А когда поднял голову, только улыбнулся навстречу двум очень серьезным крепышам в забавных кафтанчиках, штанишках и колпачках с золотыми бубенцами, как с иллюстраций в его любимых сказках.       — Глядите-ка, кор Хенффур, какой хозяйственный мальчик к нам пришел! — посмеиваясь в бороду, один из гномов протянул ему широкую ладонь.       — Да уж вижу, кор Ниххоф.       Тэх поднялся, понимая, что если и возвышается над ними, то совсем немного. А потом замер, вглядываясь в плывущий над вереском и травами лепесток серебристого сияния. Заслезившиеся на миг глаза вскоре смогли увидеть и хрустально сверкающий рог, и точеную голову на изящной шее, и тонкие ноги с серебряными копытцами. Тэх припал на одно колено, не отрывая взгляда от Владыки-Единорога.       — Встань, Травник, — хрустальный рог коснулся его плеча, и усталость пропала, словно не было ее. — Я рад тебе, последнее дитя.       — Последнее, Владыка? — с ощутимой печалью спросил тот гном, что был постарше.       Единорог столь же печально вздохнул, и иного ответа не потребовалось.       — Последнее семя покинуло тот мир, — кор Ниххоф бережно поднял сундучок, для него выглядевший в самом деле сундуком.       Тэх, отныне и навсегда — Травник, только кивнул сам себе. Мир, отторгающий даже самую память о чуде, этого чуда не заслуживает.       Он подошел к невесть как и когда появившейся рядом с кучей его растений тачке и принялся осторожно устраивать их в ней, чтобы отвезти туда, куда звал его голос высоких трав.