Персики

Уже вечереет. Снег падает с серого неба хлопьями, бьётся об оконное стекло. Акааши наблюдает за пушистыми комками снежинок, облокотившись об узкий подоконник, подперев голову рукой. Бокуто наблюдает за Акааши. Думает медленно-медленно, лениво позволяя мыслям перетекать одна в другую. Акааши снова склоняется над столом и делает пометку на чертеже, сосредоточенно сводит брови. В свете лампы ресницы отбрасывают на его лицо длинные тени. Ресницы у Акааши короткие вообще-то, только слегка загнутые кверху. Он чуть поворачивается, открывая шею, когда Бокуто подходит сзади и обнимает его, притирается щекой к щеке. От штриховки на ватмане в глазах неприятно рябит. — Давай ложиться. Акааши трёт нос и чихает три раза подряд. Медленно откидывается назад. Через пару секунд обнимает Бокуто, поднимая руки над головой. — Ещё немного закончу, — говорит, — а ты уже иди. Бокуто трётся о щёку едва-едва пробивающейся щетиной и злобно хохочет, когда Акааши пихает его в бок. После забирается на футон, шмыгает носом. Его штормит совсем слегка, зябко поджимаются замёрзшие пальцы ног. В одеяльном коконе Бокуто быстро согревается и утекает в сон, сам того не заметив. Он всё ещё слышит, как по бумаге шуршит карандаш, и этот звук убаюкивает его ещё больше.

***

Среди ночи он просыпается от духоты. Во рту сухо до омерзения, язык будто покрылся пленкой, в нос хочется залить стакан воды. Он поворачивается набок, откидывает тяжёлое пуховое одеяло. Садится. Пытается безуспешно продышаться хотя бы одной не так сильной забитой ноздрёй. Массирует корни волос в надежде, что морок слегка рассеется. Сбоку шуршит простыня. Рука Акааши шарит там, откуда Бокуто только что встал, проводит по подушке и спускается ниже. Бокуто следит боковым зрением, но сфокусироваться не может. В голове что-то натягивается и гудит, почти резонирует, и он не двигается — просто наблюдает. В итоге пальцы находят его ладонь, мягко оглаживают тыльную сторону. Поднимаются чуть выше, до локтя, и замирают. Акааши в темноте открывает один глаз. Потом перемещает свою прохладную, бледную руку на спину и проводит вверх-вниз. — Тебе нехорошо? — полушепчет на выдохе. — Бо? Спина вся мокрая. — Пить хочу. Акааши присаживается рядом с ним на корточки. Говорит что-то, но Бокуто не слышит — ловит только ровные интонации знакомого голоса и кивает. Принимает принесённый стакан воды, пьёт, проливая часть на себя. Потом поднимает руки, помогает стянуть мокрую футболку. Сунутого в ухо градусника он не ощущает тоже. Темнота, в которой он оказывается, когда засыпает во второй раз, кажется ему липкой, душной и некомфортной.

***

Утром в квартире пусто, светло и тихо. Только скрипит работающий обогреватель. Бокуто, едва с трудом разлепив глаза, тащится к плите. Находит кастрюльку с ещё тёплым рисом и завтракает, глядя в окно: улица совсем пустая, редкие машины проезжают по дороге. В их спальном районе оживления и так особенно не бывает, а со всеобщим психозом из-за карантина улочки и вовсе будто вымирают. Небо такое по-зимнему белое, что у Бокуто начинает болеть голова противной, нарастающей за глазами болью. Он видит, как из-за угла появляется Акааши. Кутается в свою длинную чёрную куртку и шапку Бокуто. Прячет лицо за маской. Одинокая фигурка на фоне припорошенного снегом переулка. У самой подъездной дорожки Акааши под ноги выскакивает дворовый серый кот, и тот чуть не летит носом, поскользнувшись от неожиданности, но в самый последний момент цепляется за спинку скамейки, и, наконец, проходит дальше — туда, где Бокуто его уже не видит. С полупридушенным скрипом закрывается нижняя дверь. Бокуто ест свой рис и улыбается почему-то, невзирая на головную боль, забитый нос и сухость в горле. Продолжает улыбаться, и когда в замочной скважине становится слышно копошение, и когда дверь открывается, и когда Акааши приглушённо чихает в коридоре, по звуку роняя куртку мимо вешалки, и когда раздраженно шипит по этому поводу. — Проснулся, — наконец, выдает он, появляясь на пороге комнаты. Весь в чёрном — утопающее в толстовке тело и бесконечные ноги, маска белым пятном внизу лица. Бокуто пытается ответить что-то с набитым ртом, но неконтролируемый внутренний восторг (всегда как в самом начале) рвётся вперёд, и он закашливается, заплёвывает всё вокруг себя полупережёванным рисом. Брови Акааши комично ползут вверх. Бокуто хватает салфетки и разражается приступом извиняющегося лаяния. К тому моменту, как он, прокашлявшись, умудряется залить в себя стакан кипячённой воды, Акааши уже заканчивает протирать все вокруг и скрупулёзно моет руки с мылом. — Кошмар. И застывает каменным изваянием: одна рука прикрывает рот, брови чуть приподняты, на лице выражение скрытого страдания в самых лучших традициях маньеризма. Совместное проживание с человеком искусства делает Бокуто если не экспертом, то уж однозначно ценителем. Он благоговейно тянется вперёд, обхватывает Акааши за талию, почти мурчит: — Такая красота, и вся моя. Акааши в ответ на это так закатывает глаза, что становится страшно, выкатятся ли они обратно. — У вас температура, Бокуто-сан. Бокуто расстроенно пыхтит, оскорбленный до самой глубины души, насупливается, не поднимая глаз. Щенок, получивший выговор за поеденные тапки. Отстраняется, выпуская талию из рук. Подчёркнуто трагично высмаркивается в жёсткую кухонную салфетку. — И не "Бокуто", и не "сан", и не на «вы», — фыркает, когда Акааши отбирает её из рук и пихает белый пакет с коробочками неясного содержимого. — Нос сотрешь, — говорит. — Нормальные салфетки купил. Бокуто возбужденно ухает сразу же, пытается не улыбаться так откровенно, но проваливается с треском. Бросает попытки заговорить, постоянно прерываемые кашлем. Снова стискивает за талию. Акааши вздыхает и запускает руку в вихры на его макушке. *** — ХОХОХО, — орёт Куроо из динамика телефона. На экране видно только один его глаз и взъерошенное нечто, очевидно, задумывавшееся волосами. Судя по скачущей картинке, он несётся куда-то, галопируя с особым остервенением молодого мерина. Секунд через десять, за которые у Бокуто успевает начаться мигрень, картинка, наконец, останавливается на персиковой стене и куске небесных штор. Куроо включает заднюю камеру. На экране тут же появляется торчащая из одеяльного кокона светлая макушка Кенмы. — ВИРУС ЗАБИРАЕТ ЛУЧШИХ ИЗ НАС, — вопит Куроо, картинка снова начинает скакать. Попавшая в объектив рука Куроо стаскивает с Кенмы одно из одеял, и тот синхронно с Бокуто стонет и закрывает глаза ладонью. — ПРОСНИСЬ, МОЙ БРО УМИРАЕТ. — Я не умираю, — пытается сказать Бокуто, но его нос заложен так основательно, что звучит это всё очень и очень картаво. Акааши пихает ему в руку кружку с разведенным в горячей воде порошком от простуды и снова отчаливает к кухонному уголку, ловко уворачиваясь от загребущих рук. В кадре Кенма раздраженно пихается и, наконец, садится, прикрывая руками заспанное лицо. — Не снимай, — приглушенно канючит, — я не умылся даже. — Прекрасен как роза в лучах первого солнца, — поэтично заявляет Куроо и, чмокнув его в висок, полностью разворачивает камеру на себя. — Бывают лучи второго солнца? — гудит Бокуто. — Заткнись. Это романтика. — Педофил. — Ой кто бы говорил. Сомнофил. Ладно бы сам, ТАК ОН НА ВЕСЬ ТВИ… Бокуто, ошарашенный сливом, истерично пытается отключить звук из динамика, но Акааши уже стоит за его спиной с поварёшкой в руке. Куроо ржёт смехом предателя. — Не бро ты мне больше, — говорит Бокуто, и лицо Куроо кривится в немом ужасе. — Я просил не выкладывать мои спящие фото в твиттер, — глухо произносит Акааши. — И в гости к нам не приходи больше. — А ты снова выложил. — Пусть Кенма приходит, а ты не приходи. — Тебе до моих слов всё равно, выходит. — И мама моя тебя не любит больше никогда. Не подходи к этой святой женщине. Куроо драматично хватается за сердце и хрипит. — Давай удаляй, где твой телефон. И пей уже свой лимонный отвар. Поварёшка в руках Акааши слишком сильно напоминает оружие, а реакции Бокуто и так замедлены. Он решает покориться. На этот раз. Куроо в камеру издевательски показывает безымянный палец, намекая на извечную шутку про жену, но тут же кривится, взвизгивая нервным фальцетом, и телефон оказывается в руках умытого и причёсанного Кенмы: — Тупая шутка. Акааши хмыкает. Снова появившаяся в кадре голова Куроо обиженно насупливается. — А может, всё же пока к нам, — спрашивает он, наконец. — Я Акааши имею в виду, если что. Не тебя. Тебя нам тут не надо, нам набегов Оикавы хватает. — Правильно, бросьте меня все, — обижается Бокуто. Акааши пихает его в колено и тоже появляется в радиусе обзора камеры. — Ясли гриппуют, не могу. Куроо смеётся. Показывает в камеру неясные знаки пальцами, пока Кенма прощается вслух. Роняет телефон. Матерится. Потом, наконец, поднимает его и, отсалютовав, отключается. *** — Мне уже лучше, — говорит Бокуто через пару дней. Ему правда лучше. Кашель не прошёл, нос течёт тоже, но, по крайней мере, нет температуры. И если он очередные сутки проведёт в закрытой крошечной квартирке, то точно совсем-совсем сойдёт с ума. — Карантина две недели ещё… Акааши отрывается от своих чертежей и задумчиво суёт кончик карандаша в рот. Давит на тонкую нижнюю губу, и она белеет вокруг этого места. — И что ты предлагаешь? — Бабушкин дом?.. Хоть прокашляться можно будет. — Там холодно. — Протопим. Акааши молчит, пожёвывая карандаш, глядит на него серыми глазами. Нечитаемо-отстранённо, как обычно, но Бокуто знает: думает. Просчитывает. Что нужно взять с собой, и сколько денег отложено на случай подобных спонтанностей. Не разболеется ли Бокуто снова. На чем добираться. Сколько дней пробыть там. Что закупить в городе, а что на месте. Боже, думает Бокуто, спасибо тебе, что у меня есть Акааши. Я бы без него сидел на пустой лапше в тёмной и холодной комнате без электричества. Вдвоём с Куроо. Боже, думает он снова, спасибо, что у Куроо есть Кенма.

***

Когда они добираются до бабушкиного домика, на улице уже совсем-совсем темно. Температура держится в районе минус пяти — легкий мороз щиплет неприкрытые участки кожи. Бокуто обвешан сумками и рюкзаками со всех сторон, Акааши идет налегке рядом с ним, просто потому что спорить не хочется. Бокуто любит чувствовать себя Голиафом, сильным и мощным, так что нести Акааши достается только собственный рюкзак и тубус с чертежами, достающий почти до земли. Можно было бы настаивать сильнее, отобрать, например, авоську с продуктами, но от станции идти всего-то минут семь. Калитка и крошечный садик припорошены снегом, слегка синеющим в темноте. Фонарь освещает дорогу только снаружи: лампа над дверью перегорела ещё в прошлый визит, и её нужно сменить. На плетёном заборчике сидят две добротные пластиковые вороны. Бокуто их жутко боялся в детстве. Слишком реалистично сделанные, в темноте они будто вот-вот повернут головы набок, как попугаи-переростки. И оттого, что не поворачивают, а только сидят, без малейшего движения, неприятно становится даже взрослым. Бокуто пытается попасть в замок несколько раз, но ключ слишком маленький, а его рука слишком большая и слишком замёрзшая. Так что в итоге дверь открывает Акааши. Проходит вперёд, в крошечную прихожую, включает в ней свет. Сзади Бокуто с грохотом опускает сумки на пол, сбрасывает рюкзак. Акааши резко поворачивается. Шипит рассержено: — Лампочка и яйца там! Бокуто притискивает его к стене, неожиданно, неловко и даже слегка больно. Пытается поцеловать. Акааши кусает его за губу. Они возятся как подростки, сбрасывают куртки под ноги и топчут их, пытаясь уронить друг друга. Бокуто делает подсечку. Акааши кусает его ещё несколько раз за губу и подбородок, оставляет красный след на шее под ухом. Бокуто одновременно хрипит, стонет и смеётся. Крепко прижимает его к себе, даже слегка отрывает от пола. Несколько раз мягко целует в уголок нижней челюсти и отпускает, сразу же остывая. Всё ещё румяный с мороза. Сильный. Взъерошенный. Добрый. И его глаза так блестят, что Акааши невольно засматривается. Приступы агрессивной нежности — бессмысленные и беспощадные — нападают на Бокуто порой. И Акааши, если уж начистоту, больше делает вид, что ему не нравится. Никто не может сделать что-то с Акааши Кейджи, если он сам этого не захочет. И Бокуто Котаро это известно в первую очередь.

***

Он так устаёт, что вырубается, стоит его голове коснуться подушки. И просыпается очень рано, когда рассвет только-только начинает подсвечивать небо. Абсолютно отдохнувшим, с ясной головой и зудящим до разминки телом. Акааши спит, приткнувшись к его боку. Ресницы слегка подрагивают во сне, под одеялом поднимается и опадает грудь. Разлёт бровей спокоен, рот слегка приоткрыт. Бокуто поворачивается, прижимает к себе тёплое и родное. Устраивает подбородок на макушке. Просто лежит пару минут, стараясь дышать синхронно. Невесомо касается поясницы под одеялом, ведёт по лопаткам. Потом вылезает с футона, стараясь не шуметь слишком сильно. Обходит котацу, едва-едва не стащив покрывало за собой. Варит в кухне рис и моет мелкие помидорки-черри. Подумав, разводит натто в пиалке, смешивает его с яйцом. Ест немного сам, придвинув колченогий табурет к плите, а что осталось накрывает салфеткой и относит на котацу, чтобы не сильно остыло. Чиркает записку, если вдруг Акааши проснётся раньше. После одевается в спортивную одежду, нахлобучивает даже шапку, и выходит, закрыв дверь.

***

Бежать, то переходя на шаг, то снова ускоряясь — приятно. Тело поёт, настраивается на привычную нагрузку. Лёгкие наполняются воздухом. Бокуто слушает ритм своих шагов — ещё так рано и так тихо, что скрип снега под его ногами гулко отзывается эхом до самого конца переулка. В одном месте дорога проходит под уклоном, так что вверх он бежит с усилием, выбирая те места, где нет льда. Успевает даже слегка вспотеть и устать. Зато вниз скользит, согнув колени и балансируя, отчаянно рискуя козырнуть носом. Ветерок щекочет щёки и залезает за шиворот. «Совсем как в детстве, когда родители отправляли на все зимние каникулы,» — думает. Сбегал от бабушки и катился на пятой точке вместе с оравой таких же беззаботных засранцев. Приходил домой, больше похожий на чучело, чем на мальчика: весь в снегу, весь красный и без шарфа. Воспоминания такие ясные и яркие, что камня перед ногами он не замечает. Садится на задницу прямо посреди дороги. И смеётся сам над собой.

***

Уже на своей улочке Бокуто переходит на шаг. Замедляется. Слышит вздох в отдалении. У соседского дома на противоположной стороне маленькая, но очень бодро выглядящая старушка медленно-медленно копает снег перед своей калиткой. Бокуто перебегает улицу. Улыбается во все тридцать два. — Здравствуйте, Кимура-сан. Старушка от неожиданности роняет лопату, и Бокуто поднимает её. Лопата громадная, достаёт Бокуто до плеча. А старушка не достаёт. — Ой, сынок, — говорит она. — Здравствуйте. Давайте, лучше я. — Ко? Неужто нагрянул. Возмужал, ты посмотри. Не забыл нас, негодник? Бокуто смеётся, когда она притягивает его поближе и заставляет нагнуться, чтоб рассмотреть лицо. Он даже распахивает глаза и показывает ровные зубы. — Вроде как несколько лет не видели тебя… Ты с друзьями приезжал-то в последний раз. — Мы бывали, — говорит Бокуто, — летом, и зимой до того несколько раз. А Вас не было. — Здоровье, понимаешь, — улыбается она и ласково треплет его по щеке, — сын забрал к себе. В больницу поехать, дети рядом… В городе оно же сподручнее выходит. Волнуется. А сейчас вот выбрались. Вирусы эти все, народу в Токио-то тьма. Внучки не дают ни по дому, ни готовить. Заботятся. Они пока спят, думаю, дай дорожку почищу. А лопата-то тяжёлая. Здоровье… Не то уже. Это вы молодые, сильные. Бокуто чувствует, как от искренней улыбки у него сводит мышцы лица.

***

С дорожкой он расправляется минут за десять, и заодно быстро проходится и перед своим домом. Акааши за незадёрнутым кухонным окном разбирает стоящий на столешнице пакет. Замечает его и улыбается. Дышит на стекло. Пишет слово «ванна», и оно выходит зеркальным. Бокуто возвращается к соседскому участку. Думает уже оставить лопату во дворе, но дверь открывается, и Кимура-сан подзывает его с порога. Крошечная женщина в вышитой голубым узором телогрейке, с узловатыми старушечьими пальцами. — Вот, возьми, — говорит она. И протягивает небольшую плошку с самыми красивыми четырьмя краснобокими персиками, которые Бокуто видел в своей жизни. — Ну что вы… — Бери-бери. И мальчика своего покорми. Вы молодые, вам витамины нужны. Когда Бокуто целует её морщинистую щёку, она смеётся глухим, сиплым, домашним смехом.

***

Акааши ангажирует его в ванную чуть ли не с порога. Родители делали здесь косметический ремонт, но в общем и целом она выглядит так же, как при бабушке: каменный пол, крепкая деревянная бадья, чем-то похожая на бочку, закрывающаяся тяжелой крышкой, чтоб вода не остывала. Кран над ней — единственное новшество. В углу доисторический пластиковый табурет и небольшой черпак, чтоб поливаться, смывая пену. Родители раздумывали, не повесить ли душ, но в итоге решили оставить как было. Неожиданно сентиментально. У Бокуто слегка колет в груди, но это ощущение приятное и доброе. Оно напоминает о заботе родных и о том, что, возможно, кто-то вспоминает о нём самом с такой же теплотой. Он раздевается, оставляет вещи снаружи. Садится на табурет. Мылится и взбивает пену в волосах. Трёт себя мочалкой. Акааши шуршит за дверью. Кричит что-то про полотенце. Бокуто зачерпывает тёплую воду из синего ведра и льёт, наблюдая, как клочки пены исчезают в отверстии в полу. Смывает волосы, ополаскивает лицо, громко сморкаясь. Отплёвывается. И, наконец, поднимает ведро и выливает остатки себе на голову. Потом встаёт. В ванной влажно и тепло, но кожа всё равно сразу становится гусиной. Бокуто зачерпывает ведром прямо из бадьи и ставит его у табурета в углу. Залезает в горячую воду. Чувствует, как задеревенелые мышцы приятно расслабляются. Он откидывается на бортик, погружается до ключиц в обволакивающую теплоту. Зовёт, прикрыв глаза. Акааши отодвигает створку сёдзи. Просовывает голову. Его брови вопросительно изогнуты, кончики волос закручиваются мягкими полукольцами от влаги, блестят в жёлтом свете лампы. Он выглядит, будто что-то хочет сказать, но потом вдруг передумывает. Только вздыхает коротко и снимает футболку. Сбрасывает штаны, оставляет их на полу в коридоре. Стаскивает бельё. Бокуто наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. За тем, как он просачивается в помещение, плотно задвигая за собой створку. Садится на низкий табурет, подтягивая к себе длинные, ровные ноги. Берёт в руку кусок мыла. Жёсткая мочалка из суровой сети оставляет на его светлой коже красные полосы. Разлёт плеч быстро покрывается ими, пока он мылится, изредка фыркая. Мышцы его длинных рук перекатываются под кожей. Пена оседает на тёмной дорожке волос, спускающейся в пах, и он смывает её. Бокуто смотрит очень внимательно и так пристально, что Акааши в итоге поворачивается к нему лицом. — Люблю наблюдать за тобой, — тянет Бокуто в тишине. — Особенно когда ты голый. Акааши зачёсывает назад мокрые волосы и встаёт. Ничего не отвечает. Не пытается прикрыться, но смотрит с таким переворачивающим желудок выражением, что Бокуто просто не может оторваться от его лица, от того, как он вскидывает голову, когда всходит по ступенькам. Бокуто прижимается губой к колену, и только потом отпускает, позволяет войти в воду. Акааши садится, было, напротив, растекаясь по бортику с кажущейся ленностью. Но уже через мгновение с плеском взбирается на колени к Бокуто. Обрушивается поцелуем, от которого тот полузадушенно охает. Вода выплёскивается из кадки, образует на холодном полу быстро остывающие лужи. Акааши оседает, втискиваясь и прижимая бедра коленями, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Кусается как сумасшедшая кошка. Притирается острыми углами, будто хочет под кожу забраться. И Бокуто не против абсолютно. *** —… и мы как два ронина пьём чай с бобовыми булочками во время привала. — Ронины не ели булочек бобовых. Ещё и во время привалов. Откуда бы они их взяли. Акааши сидит напротив и светит отчётливым следом от зубов в вырезе домашней футболки. Бокуто показывает ему язык. Пытается пихнуть ногой под котацу, но чуть не обжигается обогревателем и пихает деревянное основание. Акааши роняет ручку, которой делал пометки в своём блокноте для пометок, и смотрит на него осуждающе. Сенча приятно греет руки. Хочется лечь и уснуть прямо у стола. Этим Бокуто и планирует заняться. Растянуться, устроив голову на коленях Акааши. И уснуть под поглаживающими волосы пальцами. — Хочу лениться, — шепчет он, — лениться и спать. — Спи. Акааши перебирает мокрые светлые пряди. Тянется за пледом и накидывает на него. Прикладывает ладошку к щеке, и Бокуто перехватывает её и целует, подтягивая плед, чтоб он и ноги Акааши прикрывал. Тот начинает задумчиво мурлыкать себе под нос какую-то простенькую мелодию, и когда Бокуто почти-почти уже спит, произносит вдруг: — Родителям всё же надо сказать. — Скажем, — шепчет Бокуто, соскальзывая в бессознательное тепло дома, и мягкий, убаюкивающий желтоватый свет, и в запах Акааши, и в ровный звук его голоса, — вернёмся и скажем. Всё будет хорошо. Я тебя люблю. — И я тебя. Бокуто засыпает, чувствуя себя абсолютно по-идиотски счастливым.