Просто дыши, гэгэ

      Невыносимо.       Смотреть на это не выносимо; Ван Ибо облизывает нижнюю губу, чуть прикусывает зубами, смотрит — доверчиво, открыто, выжидательно. Расплывается в робкой улыбке, кутается в вязаный кардиган и снова смотрит.       Сяо Чжань, кажется, сгорает.       Сяо Чжань хочет сгореть.       Медленно и мучительно тлеет в груди это чувство, течет по венам расплавленной ртутью, будто бы намереваясь убить, рассыпается в мыслях песком — невообразимо хочется, до легкого тремора в руках, и Сяо Чжань прячет их в карманы собственных штанов, лишь бы никто не заметил.       Вряд ли это — допустимо.       Не под камерами, не для посторонних — потом, все потом, в тишине гостиничного номера под тихий монотонный бубнеж работающего телевизора, когда одного дыхания на двоих слишком мало и тело, такое слабое и ведомое, требует большего.       Когда ничего не остается; мир пестрит всевозможными красками, слепит до боли, находится где-то за гранью, вдалеке, словно оставаясь размытой кляксой на бумаге. А они, мучительно и нетерпеливо, — сгорают, осыпаясь сизым пеплом на белоснежный ковролин.       — Чжань-гэ? — тихо зовет его Ван Ибо, заставляя выйти из собственных фантазий. — Все в порядке?       Так может только он — ровным тоном, едва слышно, но полным чувственности и чего-то такого, отчего у Сяо Чжаня внутри все сжимается, болит и чешется. А еще появляется слабость в коленях, и голова становится абсолютно пустой.       Ибо смотрит на него пристально, чуть прикрыв веки — в холодном свете направленного на него прожектора черные ресницы отбрасывают тени на его лицо, заставляя мужчину прикипеть к ним взглядом.       Сяо Чжань медленно выдыхает, прикрыв глаза. Затем кивает, заставляя себя подумать о нейтральном. Выходит, правда, так себе, но лучше представить что-то такое, — к примеру, море в штиль — чем мучиться от невозможности выразить собственную потребность в близком контакте. Желание — острое, нестерпимое — окажется сейчас совершенно не к месту.       — Все отлично, — широко улыбается он, поднимая большой палец вверх. — Готов к работе!       Ван Ибо ничего не говорит. Лишь теребит полосатый галстук — он уже успел переодеться для выхода на сцену — и смотрит.       От него мурашки по телу и невозможность дышать. Как ни старайся — не получается, лишь надрывные хрипы, почти скулеж. Чувства вырываются наружу, бьются в агонии, подчиняя своей воле.       Неизбежно, неизбежно сгорает в этом жарком водовороте, захлебывается собственной агонией; болью, что окутывает с ног до головы.       Ван Ибо продолжает смотреть, и Сяо Чжань держит спину ровно, пытаясь вдохнуть. Чувствует лопатками жгучее внимание, передергивает плечами, пытаясь сбросить — не сейчас.       — Просто дыши, гэгэ, — тихо, прямо у самого уха, будто бы контролируя. — Дыши.       Но контроля нет совершенно — от этого взгляда у Сяо Чжаня внутри разрывается бомба.       Он улыбается, чувствуя, как осколки разлетаются внутри, вспарывая грудную клетку, делает вдох — глубокий и ровный — и делает шаг вперед.       Кажется, дышит.              

***

             На самом деле, это просто у него в голове.       Отчаяние, гнев, обида, непонимание, отрицание — стадий, на самом деле много, он и половины не перечисляет, когда, наконец, выходит осознать весь масштаб произошедшей катастрофы.       Менеджер — слава всем Богам — реагирует почти молниеносно: кому-то звонит, договаривается, совещается с командой — они у него, конечно, не все супер профи, но делают свою работу на высшем уровне. Стараются как могут, даже находясь далеко от него.       Но скандала все же избежать не удается: появляются обвинительные статьи, затрагивается его прошлое — друзья, которыми он дорожит и не хочет подставлять; мир будто бы сходит с ума, обвиняя его в том, что он не совершал и к чему не имеет никакого отношения — нельзя научить тех, кто находится по ту сторону, рациональному мышлению и адекватной реакции.        Сяо Чжань не может уследить за каждым, запретить делать что-то, что противоречит закону или же здравому смыслу.       Нет, конечно, есть и те, кто его рьяно защищает и поддерживает, но на всеобщем фоне это лишь играет против него.       Потому что негатива столько, что можно захлебнуться; он ловит паническую атаку, когда читает первую обвинительную статью и комментарии к ней. Их так много, они все — сплошная грязь, но люди весьма восприимчивы к чужому мнению. Ведомые, они не осознают, что поддаются провокациям, съедают ложь как саранча и атакуют сами хуже пираний.       Он сжимает кулаки, старается дышать ровно и неспешно, найти точку опоры, но под ногами бездна распахивает свою пасть лишь сильнее. Острые зубы впиваются в его ступни, тянут на дно, утаскивают так стремительно, он не успевает ухватиться за что-то крепкое, чтобы не погибнуть.       Это ужасно.       Не передать как ужасно.       Но в то же время Сяо Чжань даже рад — людям в сложившейся ситуации нужно кого-то винить, но…       Но разве он сделал недостаточно?       Разве он заслужил?       Разве он…       Горечь во рту сильная. Первые два часа после того, как его карьера идет крахом, его тошнит — и он блюет, сидя в туалете, пока не приезжает менеджер. Хорошенько встряхивает, заваривает горячий успокаивающий чай и вновь берется за телефон.       — Иногда нужно не думать, — замечает он, пролистывая ленту новостей. — Очень полезно для здоровья.       Сяо Чжань уважает мнение этого человека — оно в девяти случаях из десяти всегда оказывается верным, но отчего-то сейчас Сяо Чжань соглашаться совершенно не горит желанием.       Думать не получается.       Не после того, что случилось.       Не сейчас — когда это происходит.       Мыслей в голове хаотичное множество, бесконечность Вселенной; все они направлены лишь на то, чтобы анализировать — кто, когда, как. И никакого глупого и бесполезного «Почему?».       — Я заберу у тебя телефон, — сквозь пустоту слышится голос менеджера. — Без возражений.       Сяо Чжань открывает глаза, видит перед собой протянутую руку и криво улыбается. Протягивает телефон, рука почти не дрожит — это всего лишь от того, что он держит его лишь двумя пальцами, да. Не от того, что внутри все умирает и чахнет, словно под кислотный дождь попавшее; в уголках предательски щиплет, он моргает часто-часто, выдавливая из себя позитивную эмоцию. Выходит плохо, раз менеджер ободряюще сжимает его руку — она у него такая горячая или же это его собственные ладони похожи на лед?       Улыбаться — даже это у него пытаются отобрать.       Хорошо, что он пока еще может дышать.       Он был готов к подобному. В конечном итоге, все к этому шло: популярность еще никому никогда не приносила лишь положительный результат, и когда выплыла бы вторая ее сторона — вопрос времени.       — Не выходи никуда, — менеджер оборачивается на пороге, застегивая куртку и надевая маску. — И никому не звони.       Не звони ему — читает в его словах Сяо Чжань — не делай еще хуже, чем есть.       Ха! Если бы он мог…       Сяо Чжань кивает, закрывает за менеджером дверь и сползает по ней, обхватывая себя за колени. Дрожит — внутри все покрывается ледяной коркой, легкие заходятся в спазмах, отмирая; дышать получается с трудом.              

***

      Кошмар продолжается вторую неделю, и с каждым днем ему все труднее изображать безразличие. Никто, конечно, не говорит ему ничего нового из того, что пишут в сети или же преподносят на телевидении, но из-за вынужденной изоляции его мозг не перестает думать.       Сяо Чжаню душно в собственной квартире. Взаперти ему чудится всякое — страшное, нереальное, отталкивающее здравый смысл.       Он ходит из угла в угол, ходит и ходит — выйти бы из нее, вдохнуть свежего воздуха полной грудью, задышать; нельзя, и причин такое количество, что хочется выть.       Звонит мама — успокоить ее намного легче, чем он думал; она зовет его приехать, но потом спохватывается — карантин, он может понадобиться в любую секунду, мало ли что случится.       После таких разговоров всегда трудно. Но мама звонит каждый день, говорит, что не слушает новости, что ей неинтересно — и это придает сил. Они говорят часами — обо всем: соседях, новых или же старых проектах, о том неугомонном мальчике, что приезжал к ним на прошлое Рождество, как он, А-Чжань?       «Если бы я знал, — хочется ответить ему, но он говорит иное: в порядке, работает из дома, не читает новости. Передает тебе привет, ма»       И отключается. Потому что врать собственной маме Сяо Чжань не может. Если бы он действительно знал правду, то…       «То ничего хорошего», — слышится в голове голос менеджера.       Да, да, именно так. Ничего положительного не было бы, если Ибо решил проявить инициативу.       Ночами снятся сны. Мутные, неразборчивые, с неясными тенями. Больше смахивающие на кошмары.       И после них Сяо Чжань старается дышать ровно и тихо, но сердце будто бы сдавило — боль острыми вспышками по всему телу, легкие, кажется, не работают; может, он заболел?       Возможно, вирус проник в него, и все это — лишь последствия высокой температуры; осложнение исказившейся реальности из-за эпидемии.       В это хочется верить. Очень-очень.       Но он реалист и знает цену подобному — забвение, а иногда и потеря собственной личности.       — Просто дыши, — вспоминает он слова Ибо, и они для него — маяк в этой непробудной тьме. — И все хорошо, гэгэ.              

***

             — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Чжань, видя на собственном диване вольготно расположившегося Ван Ибо. — Тебя здесь быть не должно!       Ибо свешивает ноги с дивана, оглядывает Сяо Чжаня пристальным взглядом — тот вышел из душа, в растянутой майке и спортивных штанах, сжимает судорожно мокрое полотенце, которым сушил волосы.       — Почему? — интересуется Ибо. — Это запрещено?        Он встает и подходит ближе, и вновь в глазах напротив Чжань видит этот взгляд — наивно-добрый, чистый и полный невысказанных чувств. Ему не нужно знать каких именно — у самого точно такие же, потому что разве может быть иначе?       Иногда чувства — это просто чувства, и не нужно слишком долго копаться в себе, чтобы принять или же отрицать их существование; они просто есть, живут в нем, не паразитируя, а находясь в симбиозе.       С ними Сяо Чжань ощущает себя живым; цельным — может дышать.       Он мягко улыбается, сглатывая ком в горле, и тихо говорит:       — Карантин же, Бо-ди. Нельзя, чтобы ты заболел.       Какая-то нелепица, Боги всевышние. Абсолютная нелепица — стоять вот так, посреди гостиной, совершенно близко друг другу и не касаться.       Как же…       Сяо Чжань задыхается — Ибо, видимо, устает стоять так и просто сгребает его в объятья. Резко, прижимая так сильно, что он по-настоящему не может вдохнуть. Сяо Чжань закрывает глаза, цепляется ослабевшими ладонями за его толстовку и, кажется, осознает — отпускает.       Струна, натянутая внутри и дрожащая от любого контакта с внешним миром, лопается как мыльный пузырь — легко, с тихим хлопком вместо положенного звона. Становится легче, у него подгибаются колени, и если бы не держащий его Ибо, Сяо Чжань бы упал.       Сяо Чжань дышит. Дышит, глотая влажными губами кислород — он сладкий, такой желанный, немного болезненный, но необходимый. Оказывается, он успевает позабыть, как именно он чувствуется, когда в голове не остается ни единой плохой мысли.       Будто бы Ибо — его лекарство. Спасение и погибель в одном лице. Врос в него сильными корнями, переплелся с сухожилиями и смешался с кровью.       Хорошо, что он есть.       — Все хорошо, — шепчет ему на ухо, поглаживая по голове. Сяо Чжань прячет лицо у него на груди — они, наверное, выглядят до жути нелепо, но, знаете, плевать — и потом, целуя в висок, добавляет: — Ничего страшного не случилось. Ты не виноват.              

***

      — Ты не виноват, — повторяет Ибо, опускаясь с ним на диван. — Все в порядке, знаешь?       Теперь Сяо Чжань знает.       Наверное, Ван Ибо — именно тот, кто должен был сказать это. Ни менеджер, ни мама, ни фанаты — только он.              

***

      — Погоди, — шепчет Сяо Чжань, осторожно касаясь пальцами острого подбородка. — Замри.       Возможно, за обман его покарают высшие силы — плевать, если честно, ведь желание коснуться заветных губ куда сильнее.       Оно вспыхивает в нем спустя минуты уютного молчания. Когда он берет собственный голос под контроль, а эмоции не пытаются вновь захлестнуть его с головой.       — Что? — также шепчет Ибо, и в его взгляде — чуть ошалелом и пьяном — столько открытой честности и доверия, что у Сяо Чжаня внутри замирает сердце, а потом и вовсе ухает куда-то вниз, прямо под ноги этому взрослому ребенку.       Падает — и разбивается; осколки не собрать — он и не хочет, потому что как говорил Лань Ванцзи: «Тебе, все тебе».       Временами ему кажется, что в нем куда больше от этого человека, чем от Вэй Усяня. Сам думает и ужасается. А сердце продолжает болеть — трепетно и нежно, робко бьется, боясь спугнуть заветное чувство и услышать категоричное «нет».       Хотя это навряд ли. Потому что с Ван Ибо — вечным ребенком, не по годам взрослым и рассудительным, но таким ранимым — только на такой ответ и стоит рассчитывать.       Но мысли пугают. Их всегда много, и хочется собрать их все в горсть, подставить ладонь под открытый кран и смыть, ненужные; когда Ибо оказывается рядом с ним, как сейчас, смотрит на него своими невыносимо прекрасными глазами, прижимается откровенно и доверчиво, что Сяо Чжань чувствует необъятное тепло, — вот тогда они действительно ни к чему.       Он дрожит, будто бы на ветру; озноб хоть и легкий, но он может его контролировать. Потому что дрожь эта приятная, сладкая, заставляет его чувствовать.       Чувствовать и знать — он нужен.       Сейчас — особенно.       Ван Ибо тянет его край домашней майки, привлекая внимание. Чуть капризно выпячивает нижнюю губу, и Сяо Чжаню кажется, что в комнате резко закончился кислород.       — Паук, — поясняет Чжань, справившись с собой. Голос хрипит и звучит чуть ниже, он осторожно гладит бледную кожу кончиками пальцев, невесомо касаясь.       В глазах Ибо застывает чистейший ужас, и он спешит его предупредить:       — Не шевелись.       Ибо заторможено кивает, приоткрывает рот, отчего влажные губы маняще блестят, и внутри все горит и плавится от острого желания. Оно разъедает не хуже кислоты внутренности, слова застревают в горле огромным комом, жар опаляет щеки.       Сяо Чжань облизывает пересохшие губы, выдыхает, взгляд его становится темным. Воздух сгущается, словно бы перед грозой — если вдохнуть, можно почувствовать запах озона.       А потом он решается: сначала осторожно приближает к себе лицо Ибо, приоткрывает собственные губы, а потом…       …несмело, едва-едва касаясь кончиком языка чужой нижней губы, лижет, пробуя на вкус. Невесомо ласкает, упиваясь заполнившей всю грудную клетку нежностью. Эмоции живут сами по себе — еще немного, и они раздерут плоть до кровавых ошметков, оголяя ребра, достанут трепещущее сердце, полное до краев любовью.        Все вокруг меркнет, затухает; шум в ушах уходит на второй план, и Сяо Чжань смелеет — увереннее и увереннее проходится языком по нижней губе, затем по верхней. Быстро-быстро, не давая себе опомниться. Чувствует, как Ибо догадывается — едва улыбается, принимая правила игры.       Спешить не хочется.       Сяо Чжань повторяет свои действия еще раз и еще, ловит ртом чужое дыхание; оно обжигает щеки, голова кружится так сильно, что хочется прекратить и дать себе передышку. Он почти отстраняется, но Ибо не дает — приоткрывает рот чуть шире, подается чуть вперед, вжимаясь в Сяо Чжаня всем телом, и тот стонет — сладко, тягуче и горько.       «Еще немного, — говорит себе Сяо Чжань, трогая чужие губы собственными. — Еще совсем немного».       Они продолжают сидеть так — тело к телу, губы на губах, с одним дыханием на двоих — и все тело Сяо Чжаня дрожит, звенит, словно бы хрусталь; он прикрывает глаза, когда Ибо высовывает свой язык, пробуя то, что до этого делал Сяо Чжань.       — Ван Ибо, — стонет тот. Кислорода в легких катастрофически не хватает, он открывает рот шире, судорожно дыша, когда слышит едва уловимое:       — Еще, гэгэ, — от жадного шепота возбуждение усиливается. — Хочу еще.       И Сяо Чжань выполняет: снова и снова, пока у обоих не начинают гореть губы и так сильно, что пару секунд они просто вжимаются друг другу в рты, а потом становится уже невыносимо приятно и сладко.       Руки у Ван Ибо горячие, нетерпеливые, жадные. Забираются под футболку, тянут ее вверх, не разрывая контакта, стягивают; поток холодного воздуха чувствуется острее, и Сяо Чжань думает, что сойдет с ума. Собственные руки точно такие же — притягивают ближе, очерчивают кубики пресса, забираются выше по спине.       Невыносимо сладко и невыносимо приятно.       Диван под ними слишком мягкий, Сяо Чжань ерзает, отчего придвигается еще ближе, хотя думается, что ближе уже некуда. Ибо не выдерживает первым и, придерживая ладонями его острые лопатки, заставляет того податься назад.       Чжань не замечает — ладонями обхватывает лицо Ибо и наконец целует. Возбуждение не унять, оно сметает быстрой волной всю ту нежность, так желанную еще в самом начале — Сяо Чжань не хотел ничего, кроме невинных поцелуев и прикосновений, но, кажется, он слишком слаб, чтобы контролировать собственные желания.       Между ними всегда так. Это даже смешно — в начале собственного пути они действительно смеялись над этим, но потом за ворохом смятой и снятой в спешке одежды, за одним дыханием на двоих, от которого сводит судорогой все мышцы и тлеет пожар в груди — за всем этим становится неважно.       Потому что по-настоящему хорошо.       «Все действительно в порядке, — признает Сяо Чжань, подставляя тонкую шею под жадные губы. — Лучше не бывает».              …через три дня менеджер приносит по-настоящему хорошие новости.       И Сяо Чжань вдыхает.