Blood & Pacific

              Накинув куртку, Чонгук еще раз осмотрел отражение в зеркале, руками расправляя и укладывая волосы. Уже давно можно было снова подстричься, укоротить до привычной длины, но все его мысли в последнее время были заняты другим, никак не модой и стилем. — Уже уходишь? — выглядывая из кухни с кружкой в руках, спросила мать. — Ты же еще не пообедал. — Я через двадцать минут уже дома буду, — отозвался Чонгук, обуваясь. — Думаешь, там меня не накормят? — Даже не пообщались толком. Какие у тебя планы на каникулы? — Я проведу их с Юнги. — В гости не ждать? — вскинула брови женщина. — Правильно понимаю? — Не ждать, — улыбнулся Чонгук, на прощание целуя мать в щеку и уже закидывая на плечи лямки рюкзака. Он должен был выйти еще минут десять назад, но засиделся, попивая чай. И теперь предстояло либо бежать, либо извиняться за опоздание. — Пока. И не смотри новости слишком долго, ничего толкового там не покажут. Сбегая по ступеням, он достал телефон, чтобы проверить сообщения. Никаких новых вестей от брата всё еще не было. Уже вторую неделю. Чонгук старался не поддаваться панике, но всё с большим трудом убеждал себя, что даже в их время у солдата может и не быть возможности выйти в сеть… вот только каждый раз подсознание отвечало, что так долго возможности может не быть лишь в одном случае. Юнги ждал его у подъезда. Молча пихнул ключи от квартиры, что они снимали, чтобы Чонгук оставил дома лишние вещи, а сам неспешно зашагал вдоль домов. Задерживаться не хотелось, их ждало важное дело. — Чонхён не писал? — спросил Юнги, когда Чонгук его снова нагнал. Тот лишь отрицательно мотнул головой. И даже спрашивать не стал, по взгляду понял, что и Юнги не получал новостей от своего брата. Их братья служили вместе. Именно это и сблизило двух парней, которые до того друг на друга и внимания-то почти не обращали. Именно это привело обоих в ряды мятежников, недовольных ситуацией на северной границе страны и действиями властей. И теперь именно это заставляло их обоих ощущать одинаковую тревогу. — Знаешь, Юнги, — почти шепотом начал Чонгук, оглядываясь по сторонам. Серые улицы отвечали хмурыми взглядами случайных прохожих. — Всё меняется. У меня странные предчувствия… — Нет, — перебил Юнги, качая головой. — Ты учишься в ВУЗе, тебя не призовут. Закон есть закон: пока не ввели военное положение, они не могут забирать всех без разбора. А его вводить никто не собирается, нас уверяют, что всё чудесно и мирно. Ведь в открытом военном противостоянии у нас шансов-то нет... — Но… — Послушай, это не первый такой случай, не первый конфликт. И каждый раз всё проходит одинаково, без шумихи, без официальных заявлений. Власти всегда пытаются всё замять. Когда служил я, мне лишь чудом удалось избежать границы… но и тогда творилось что-то похожее. Чонгук тяжело вздохнул и по привычке проверил сообщения. Ничего.

***

Юнги поставил ногу в тяжелом сапоге на скамью и с едва заметной улыбкой осмотрелся. Выставка проходила в широкой галерее исторического музея. С одной стороны — боковой вход в основное здание музея, с другой — сплошной ряд высоких арок, ведущих на одну из главных площадей города. Разве не идеальное место? Облизнув пересохшие от переживаний и предвкушения губы, Юнги запрыгнул на скамью. Сидящий на противоположном конце парень пошатнулся и оглянулся, в его черных глазах волнения не было ни капли. Посетители, до того не обращавшие на них никакого внимания, начали коситься на молодого человека в черной кожанке с шипами. Юнги наслаждался взглядами, открыто отвечая на каждый, вызывая на диалог. — Скажите! — громко и твердо начал он. Посетители вздрогнули в едином порыве, всё еще делая вид, что ничего не происходит. — Как часто вы слышите фразу «Хочешь мира — готовься к войне»? Женщина, стоявшая у блестящего и ярко оформленного стенда с противопехотными минами, нервно поправила леопардовый платок, бантом повязанный на тонкой шее. Чонгук в это время сдвинулся к середине скамьи и стал неторопливо расстегивать пуговицы на черной рубашке. Встав прямо за ним, Юнги продолжил: — О чем она? Вам не кажется, что мы стали забывать… перестали различать тонкую грань, которую терять нельзя? Один лишь мальчишка лет шести смотрел на него прямо, завороженно. Пока мать его, хмурясь и поджимая плечи, разглядывала крошечных солдатиков за стеклом, идущих в атаку на врага. Юнги подмигнул. Мальчишка воодушевился пуще прежнего, даже немного подавшись вперед. — Хочешь мира — готовься к войне. Значит ли это, что мы должны нападать на тех, кто в теории может представлять для нас угрозу? Как нас уверяет правительство… — Юнги неосознанно коснулся черных волос Чонгука. Тот уже стянул с себя рубашку, загорелая сгорбленная спина была в полном распоряжении Юнги. И он запустил руки в карманы кожанки. — Или это лишь очередные кружева, что плетут для нас подконтрольные им СМИ? Красивые слова о свободе, о мирном небе над головой. О долге и чести. О великой миссии, возложенной на плечи ребят. И о борьбе со злом. Осмотрев внимательно слушающих, но не смотрящих на него людей, Юнги вытащил руку из кармана. Следом потянулась широкая красная лента. Когда тихо-тихо звякнула первая пара крючков, люди поняли, что произойдет нечто любопытное. Необычное. Непривычное. Кто-то поспешил уйти. Кто-то наоборот бочком подобрался чуть ближе. — А может быть, эта фраза значит, что мир нам обеспечит лишь надежная оборона? Что желающий жить в мире, должен быть готов защищать себя? Защищать, да. А лучшая защита — нападение, говорят они нам… — На руках Юнги уже висела длинная лента, унизанная тонкими стальными крючками. — Нужно уничтожать зло в зародыше. Так, может быть, начать стоит с нас?.. Юнги отточенным движением вогнал первый крючок в кожу. Спина Чонгука напряглась. В толпе послышались испуганные вздохи и изумленное роптание. — Ведь это именно правительство нашей страны настолько напугано и озлоблено, что готово видеть врага в любом соседе. — Юнги, оттянув кожу, медленно и с наслаждением вонзил второй крючок. Едва заметные отметинки-шрамы от прошлых проб походили на точки, которые нужно соединить, чтобы получился рисунок. На спине начала набухать капля крови. — Ведь это именно мы придумываем планы уничтожения целых государств. Как безумные, разрабатываем всё новое оружие, которым наших солдат даже толком не учат пользоваться. Именно мы представляем угрозу для соседей. Дикого зверя, способного напасть в любой момент, стереть с лица планеты всех, кто не так посмотрит. Теперь уже смотрели почти все. А со стороны площади подтягивались новые зрители. Их становилось всё больше с каждым мгновением, сама по себе выставка «Во имя мира» ни за что не собрала бы столько зевак. С удовольствием подумав об этом, Юнги проколол кожу очередным крюком. Народ стекался всё ближе. Толкались, вставали на носочки, вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, что же он такое делает. Пока на спине был выведен лишь полукруг из красной ленты. — Нам говорят, что мы должны сами выбирать свое будущее. А потом, не спрашивая согласия, отправляют на фронт. Нам говорят, что мы должны позаботиться о будущем наших детей. И вгоняют в разруху страну, где им предстоит жить, тратя деньги лишь на оружие, на войну. Строгий неодобрительный взгляд женщины в лаковом плаще потух. — Почему мы должны верить, что без этих жертв невозможен мир? Есть ли у нас вообще поводы верить? Есть ли хоть какое-то доказательство? Круг замкнулся. А несколько красных капель уже медленно текли по спине. — Мы отдаем подношение злу, чтобы утихомирить его. Но вовсе не тому злу, о котором говорят нам дикторы с телевидения. Нет. Наш дракон куда ближе. Он не там, за горой, в другой стране. Он прямо в нашем замке. Толпа была тесной и огромной, жалась так близко, что Юнги уже мог бы дотянуться до людей рукой. Все они напряженно молчали, лишь изредка что-то бормоча. Все наблюдали за движениями рук, перекручивающих ленту, цепляющих всё новые крючки. И никто не требовал остановиться и не смел влезть. — Прикрываясь заботой о нас, он поглощает всё новые подношения. Держит в постоянном страхе. Убеждает, что по-другому нельзя. А думать иначе — неправильно. Незаконно! Что только его слова — истина. — В горле пересохло от жаркой речи, Юнги понизил голос. В тот момент он мог говорить и шепотом. До тех, кто не расслышал слова, всё равно дошел бы смысл. — «Во имя мира». Восхитительный пример лицемерия. На рекламных плакатах они рисуют пацифик, антивоенный символ. И пытаются убедить нас, что он — символ мира… а, как известно, хочешь мира — готовься к войне. Но ведь пацифик — призыв к разоружению. Юнги улыбнулся, отходя на шаг. Толпа сомкнулась еще теснее. На покрывшейся испариной спине был крюками и лентой выведен пацифик. Истекающий кровью Чонгука. Теперь в нем невозможно было не видеть страх и отчаяние, которые вкладывали создатели. Создатель символа и создатель этого умирающего в муках подобия. Люди зашептались. Юнги намотал конец ленты на руку, та опасно натянулась. — Осталось только подумать, — Юнги бросил взгляд на двери музея. Сквозь толпу к ним уже протискивались охранники. Оставались считанные секунды. Юнги отошел назад, перехватив ладонь Чонгука, но всё еще держась уверенно. — Какого именно мира мы хотим. Хотим ли того, за что приходится платить подобным. Ведь убийства не перестают быть убийствами, если прикрыть их красивыми словами про мир во всем мире и защиту. Они оба были довольны собой, ведь смогли сказать всё, что хотели. И готовы были ответить за свой поступок, надеясь, что хоть немного заставили этих людей остановиться и усомниться, задуматься. Юнги верил, что хоть парочка из этих людей попробует взглянуть на ситуацию иначе, поймет их чувства. Но когда толпа расступилась, освобождая проход, чтобы дать парням уйти, он всё же потерял самообладание. Охранники со злостью расталкивали людей, с трудом делая каждый шаг. А они с Чонгуком смогли легко уйти. А значит, им удалось куда большее, чем они надеялись. Спешно накинув рубашку и заправив конец красной ленты за пояс, Чонгук бежал впереди, даже не думая застегиваться, чтобы не терять драгоценные секунды. Юнги изо всех сил мчался следом, чувствуя, как бешено бьется сердце, то ли утомленное гонкой, то ли взволнованное проделанной работой. Они петляли по знакомым улицам, спускались в переходы и под мосты, бросались то к центру, то к окраинам, перелазили через заборы в тупиках. Жандармы отстали нескоро. В заброшенном доме, где мятежники устроили свой штаб, никого не было. Склонившись и упершись руками в колени, Юнги тяжело и хрипло дышал, жадно хватая воздух и кривясь от боли в боку. Чонгук оглядывался, блуждая между комнатами. — Никого, — через пару минут заключил он, глядя в окно. На улице тоже всё казалось спокойным, начинало темнеть, изредка проезжали автомобили, жандармов и близко не было. — Сегодня у всех свои планы и дела, — отозвался Юнги, проходя через весь зал и опираясь поясницей на тяжелый письменный стол, за которым обычно сидел их лидер. — Может, никого и не будет. — Никого не будет? — Чонгук с улыбкой оглянулся. Бетонные стены, потертый паркет, старая мебель, комнате явно не хватало уюта, но вид восторженного Юнги, убирающего влажную от пота челку, заставлял забыть о мелочах. — Можем воспользоваться редким уединением. — Черт возьми. Даже жаль, что никто из наших этого не видел… — Не переживай, уж кто-нибудь да зальет видео в интернет. — Как думаешь, я… я всё правильно сказал? — Идеально. — Чонгук подошел почти вплотную, забирая и откладывая в сторону снятую кожанку. — Я думаю, ты сказал всё именно так, как и было нужно. Как всегда. Но хватит на сегодня болтовни. — Я просто сейчас пытаюсь вспомнить. И не уверен, что… Чонгук легко толкнул Юнги на стол, не собираясь больше ждать и намекать. Он был готов сделать всё сам, взять грубо и решительно, даже если Юнги начнет сомневаться. Но тот охотно ответил на первый пробный поцелуй. Обвив его шею руками, Юнги подавался навстречу всем телом, каждым движением и каждым вздохом давая понять, что тоже хочет близости. Почти требуя. Возбуждение росло, насытившись восстаниями и протестами, теперь оно жаждало любви и единения. Остылый воздух между ними раскалялся, как асфальт в солнечный летний полдень, а по коже пробегал будоражащий ток. В нетерпении покусывая губу, Юнги подставлял шею под обжигающие поцелуи и млел от одной мысли, что завтра кожа будет покрыта темнеющими засосами, напоминающими о прошедшем вечере. Почти рыча от предвкушения, Чонгук спешно расстегивал пуговицы на его рубашке, едва сдерживаясь, чтобы не сорвать их все разом. Тяжелый шелк поблескивал складками в полутьме комнаты, манил и обещал наслаждение. Когда рубашка соскользнула с плеч, Чонгук впился в ключицы, осторожно прикусывая, дразня легкой болью в контрасте с ласковыми поцелуями. Юнги выгибал спину ему навстречу. Дыхание становилось всё резче и отрывистее, неспокойнее. Пальцы Юнги то впивались в край столешницы, то скользили по сильной спине Чонгука, поглаживая мышцы, едва-едва задевая ленты и крючки. Юнги был напряжен и возбужден до предела, и белье уже казалось тесным и лишним… Так что из груди вырвался первый стон, когда Чонгук, опустившись, грубо стянул с него джинсы, а после, склонившись совсем низко, вцепился зубами в резинку трусов и потянул. В полупустой комнате все звуки казались громче, будто отражались эхом от холодных стен, подхлестывая желание. В этот вечер они были уже разгоряченными и взбудораженными, в этот вечер им совсем не хотелось тратить время на прелюдии. Юнги сдержал вскрик, когда Чонгук толкнулся, входя почти без подготовки. Зажмурился, стискивая зубы. Чонгук склонился ниже, снова целуя и крепко держа его бедра. Пальцы с силой впивались в кожу. Мышцы противились, не сразу позволив войти снова. Жесткий стол не давал принять удобную позу. И в то же время одна боль перекрывала другую, стирала, сводя на нет ее значимость. Всё это было пустяком, ведь Юнги наслаждался возможностью эту боль ощутить. Мир полон опасностей и ужасов, он каждый день причиняет боль. Ломает судьбы и людей. Заставляет страдать всех, не жалея ни сильных, ни слабых. Для Юнги были настоящим подарком эти редкие моменты, дающие шанс подчинить боль собственным желаниям. Крепко сжимая конец широкой ленты, он осторожно тянул ее вниз, заставляя стальные крючки тревожить кожу всё сильнее. Улыбаясь собственным мыслям, он видел, как Чонгук с силой закусывает губу, втянутый в эту игру острых ощущений. Не сдерживая хриплые вздохи, он старался двигать бедрами, помогая и без того грубым и жестким движениям. Чонгук толкался всё сильнее и резче. Под пальцами Юнги, ласкавшими его спину, размазывалась липкая и теплая кровь. Юнги видел свои испачканные ладони, видел скатывающуюся вдоль ребер алую каплю. И задыхался восторгом от мысли, что у них есть такая возможность разделить боль на двоих. Не только душевную — оберегая и поддерживая в любой беде, но и физическую — доставляя ее друг другу собственными руками, по согласию, смешивая с эйфорией. Подобрав пальцем крупную каплю, Юнги слизнул ее, растворяясь в знакомом солоноватом привкусе. Всего одна капля, а его мысли окончательно спутались. Сдались в плен ощущениям. Чонгук поглаживал его член, всё наращивая темп, уводил за собой, заставляя почти вскрикивать от удовольствия. Юнги накрывал его руку своей, заставляя сжимать пальцы сильнее, пачкал кровью и ерзал на жестком столе. Юнги кончил первым. Сжал колени на талии Чонгука, хрипло рыча, и выпустил наконец ленту, чтобы не сорвать случайно крючки, впившиеся в кожу. Все мышцы напряглись. Чонгук выдохнул, чувствуя новую тесноту, и кончил следом. Остались лишь сводящие с ума поцелуи. — Эти крючки начинают надоедать, — усмехнулся Чонгук, осторожно отодвигаясь и поводя плечами. — Сейчас всё снимем, — тяжело дыша, ответил Юнги. — Дай мне пару минут отдохнуть и прийти в себя… С улыбкой наблюдая за стекающей между ягодицами Юнги спермой, Чонгук продолжал поглаживать его бедра и ноги. Чувствовал его дрожь, и ощущал что-то похожее внутри, в собственном теле и душе. Руки Юнги были испачканы кровью и спермой, он закрывал лицо и старался отдышаться. — Ты сам-то в норме? — спросил Чонгук, помогая ему подняться и сесть. — Как себя чувствуешь? — Охренительно… Разумеется, в них в штабе не было душа, который после всего произошедшего за день был бы очень кстати, так что Чонгук просто помог Юнги надеть рубашку, спешно натянул и застегнул собственные джинсы и принялся искать хотя бы салфетки, чтобы немного привести себя в порядок. Они уже собирались уходить, когда дверь комнаты открылась, впуская увлеченно читающего какие-то документы лидера. Намджун окинул их коротким взглядом, поздоровался и упал в скрипнувшее кресло, закидывая ногу на ногу. — А мы всё сделали, — складывая в карман ленту с крючками, заявил Чонгук. Нормально обработать ранки не было возможности, пришлось оставить это до возвращения домой, но хотя бы больше не будет мешаться ничто под рубашкой. — Всё по плану. Вышло круто. — Да-да, — кивнул Намджун, не отрывая хмурого взгляда от листов. — Я видел, я был там неподалеку. Отлично. — Ты доволен? Тогда, может, наградишь старательных подчиненных? — Я же вижу, что вы тут друг друга уже отлично наградили, — усмехнулся Намджун, откладывая один из листов. Чонгук заметно смутился, растерянно оглядываясь назад, Юнги же только с улыбкой покачал головой. — Идите-ка вы домой, пока Гук заражение крови не заработал. Завтра у нас будет тоже очень важный и трудный день, я должен подготовиться в тишине и покое. Проведем еще одну акцию. Надеюсь, всё пройдет хорошо… — Конечно, хорошо, — пожал плечами Чонгук, открывая дверь и пропуская Юнги вперед. — С таким лидером у нас не может не быть всё хорошо. — Подлиза. Да, еще напомните мне завтра купить в штаб влажных салфеток. И сжечь к чертям этот стол…