captive

      Беспощадные солнечные лучи заставляли мужчину морщиться на помятой кровати, пропахшей дешёвыми сигаретами и крепким алкоголем, которые травили организм хозяина квартиры изо дня в день. Они облегчали его страдания, что на трезвую голову скребли сердце и душу обезумевшими кошками.       Смерть Фредди сломала Брайана, превратив из душевного гитариста в пленника собственной квартиры, в которой всё напоминало о Меркьюри. Каждый угол, каждая комната — и не было места, где бы не ступала нога ушедшего вокалиста, и это делало нахождение в квартире невыносимым. Но покинуть её Мэй не мог, потому продолжал губить себя в четырёх стенах, с наступлением ночи задыхаясь собственными слезами и немыми криками в подушку.       Долгие раздражающие гудки звучали в телефоне Роджера, который тихо чертыхался, когда в очередной раз слышал сигнал автоответчика. — Брайан, это Роджер, перезвони, пожалуйста, как только прослушаешь этот звонок. — Фраза, сказанная почти на автомате, ведь это был далеко не первый раз, когда Тейлор пытался дозвониться до Мэя, но каждая попытка оборачивалась провалом.

***

      Дым сигареты плавным вихрем тянется в открытое окно, а длинные, болезненно тощие пальцы Мэя стряхивают пепел в переполненную окурками пепельницу. В мыслях вертятся слова, фразы, и Брайан садится писать. Его блокнот потрёпан, некоторые страницы вырваны, одни залиты алкоголем, другие — слезами, но процесс написания песен отвлекает бывшего гитариста. По крайней мере до тех пор, пока перед ним не появляется чёткий образ Фредди. Именно тогда Мэй начинает играть. Он перебирает пальцами струны своей гитары, импровизируя с нотами, но не поёт, а лишь скользит взглядом по своим стихам, превращая всё это в немую композицию, которую никто никогда не услышит. Это его личная Requiem, рождённая из пустоты и обращённая в неё же.       Нервы снова сдают, и гитара с громким треском летит в стену, заставляя гриф переломиться пополам, а туго натянутые струны «разрезать» воздух. Пальцы вновь обвивают холодную бутылку, поднося горлышко к истерзанным губам, из-за чего алкоголь неприятно щиплет, но это не мешает гитаристу вливать его в себя до тех пор, пока бутылка не опустеет, а взгляд не помутнеет, заставляя Мэя раскинуться на грязной кровати и пустым взглядом уставиться в ненавистный потолок, находясь в полной тишине, от которой он уже начинал сходить с ума. Тишина здесь тяжелее любого крика.       Тишину прерывает стук в дверь и голос Роджера, который звучал слишком обеспокоенно, ведь ударник действительно боялся за своего друга, боялся, что с ним может что-то случиться, что он может причинить себе вред, и врачи уже ничем не смогут помочь. — Брайан, пожалуйста... — в горле мужчины стоит ком, а голос предательски дрожит, когда пальцы касаются долго не открывающейся двери. — Открой, идиот, иначе я вышибу эту дверь! — Тейлор с силой ударяет по двери и резко замирает, наконец слыша щелчок. Дверь очень медленно открывается, и перед ударником возникает силуэт Брайана, чьи черты едва видны в полной темноте квартиры. Воздух изнутри ударяет смесью застоявшегося дыма, пота и отчаяния. — Брайан... — Привет, Роджер, — голос Мэя тихий, хриплый, не проявляющий никакого энтузиазма, но, несмотря на это, он был рад увидеть Роджера на пороге своей квартиры. Он впускает его, и как только закрывает дверь, крепкие тейлоровские руки обнимают исхудавшие плечи, дрожащие пальцы касаются чужих кудрей, а сам Тейлор громко всхлипывает, чувствуя, как быстро колотится сердце от страха, потому что боялся за Брайана, и от радости, что тот стоит перед ним живой. Тейлор ощущает под ладонями каждое ребро — настолько сильно друг исхудал за время этого добровольного заточения. — Брай, я звонил тебе, ты не брал трубку и не перезванивал... я испугался, вдруг с тобой... — Крепкое объятие перебивает его, и он чувствует, как Мэй начинает подрагивать, пьяно и хрипло выдыхая в плечо барабанщика и роняя горячие слёзы на светлую рубашку. Брайану нужно тепло, чтобы кто-то находился рядом, касался его ладоней и прижимал к себе, не позволяя утонуть в собственных мыслях и совсем сойти с ума. А Роджер молча обещает себе, что не оставит Мэя и больше не позволит ему содрогаться от боли по ночам. Пока он дышит, этот дом больше не станет для Брайана тюрьмой.