Молчание и касание

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой, Оттого что я тебе спою — как никто другой. Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей, Я ключи закину и псов прогоню с крыльца — Оттого что в земной ночи́ я вернее пса. Операция Пластилин — «Я тебя отвоюю» на мотив Цветаевой.

      Марианна дрожала. Она не была никогда труслива и уж точно никогда не боялась, когда рядом ее сестра и матушка. Где, как не с ними, она в безопасности? Нет, то была необычная дрожь. А причина ей — статный немолодой мужчина, что так внимательно смотрит и не отводит глаз. Его русые волосы еще не были тронуты сединой, но все же то тут, то там были видны морщинки. Он элегантен и молчалив. Быть может он даже красив, и многие женщины бы тот же час оказались влюбленны, но Марианна — не многие. Ей кажется ужасным это внимание от старика, неприятными его взгляды. Она же молода и красива, ее характер и жесты такие же пылкие, как и сердце. Ей претит это вечное молчание и угрюмый нрав полковника. И всё же даже юная мисс Дешвуд не может не признать, что этот немолодой мужчина обладает хорошим вкусом и живым умом. Один из немногих в Девоншире.       И все же взгляд этих глаз заставлял ее трепетать. Всё естество её, казалось, готово было бежать прочь, но она не могла сделать ни шагу. О! Как же ужасно ей было ощущать столь откровенное предательство собственного тела. Марианна ни разу не подняла головы и не оторвала своих глаз от клавиш. Если она это сделает, то в тот же час пропадет. Но ноты заканчивались, а с ними и прекрасная песня. Она играет уже далеко не в первый раз для дорогих соседей, и все же это чувство, будто она лисенок перед гончей, никак не уходит.       Мисс Дешвуд встает из-за инструмента медленно и текуче, с нежностью закрывая крышку фортепиано. Полковник не заставляет себя ждать, когда подаст ей руку. Пока они идут до гостиной дабы выпить чая, девушка уже приходит в себя. Теперь же ее разум наполняет мысль иного рода. Марианне ужасно не хочется находиться в такой близости с мужчиной. И дело было ни в запахе, ни в скудности ума или еще чем-то, что обычно сопровождает старость. Нет же! Наоборот! И это до безумия пугала юную красавицу.       Низкий баритон полковника Брендона заставлял ее задерживать дыхание, когда он начинал тихо о чем-то рассказывать. Его руки сильны и крепки, а дыхание свежо. И вот это ее отталкивало куда сильнее. В свои тридцать пять он видится Марианне немощным стариком. Само знание, что этот мужчина столь немолод и так скуп на эмоции, вызывает у нее отторжение, если не отвращение!       И хотя то было не более, чем самоубеждение, она решила считать его закрытым, сухим и черствым человеком. И неприязнь мисс Дешвуд к полковнику выросла втройне, а страх перед ним заменился презрением. Любые касания этого мужчины стали неприятны Марианне, и она отстранялась чаще и быстрее, чем того требовали приличия. Она игнорировала его, когда он подавал ей руку, молчала на вопросы и совсем не слушала его слов. Мисс Дешвуд знала, что это расстраивало ее сестру, но не могла иначе.       Она не знала, какую боль причиняла этим полковнику. Как металась его душа при виде ее пустого взгляда и откровенного равнодушия. И как бы он мечтал быть замеченным этой прекрасной девушкой! Его ситуация стала ощутимо хуже, когда со стороны миссис Дженнингс поспешили насмешки и откровенно дикие попытки сводничества. И ничто не могло облегчить его мук.       Казалось, будто ничего не могло уже причинить ему большей боли. Ох, но как же он ошибался мысля подобным образом! Не прошло и месяца, как симпатии Его Леди были отданы другому. Другой держал ее за руку, столь пренебрежительно и грубо, что сердце сжималось за Марианну. О, полковник не мог смотреть на это. Он никогда не стремился искать боли, но он и не привык сдаваться. Мужчина раз за разом делал попытки привлечь внимание прекраснейшей из всех девушек. Но что его нежность могла противопоставить чужой пылкости? Его возраст — молодости?       И все же он до последнего готов был стремиться завладеть ее взглядами. Добиться возможности просто держать ее за руку. Он был почти готов открыто признать свои чувства перед Марианной, если бы это могло дать ему хоть одно мгновение отражаться в ее глазах. И быть может он так и поступил бы, прося не мучить его более, отвергнув или приняв его ответ. Но судьба разделила их. Увела полковника в шумный Лондон, насквозь пропахший духам и сыростью.       В тот день он ощущал лишь беспросветное отчаяние и горечь утраты. Ему казалось, что вернувшись, он найдет свою любовь навсегда потерянной для него.

***

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной, Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя — замолчи! — У того, с которым Иаков стоял в ночи. Но пока тебе не скрещу на груди персты — О проклятие! — у тебя остаешься — ты: Два крыла твои, нацеленные в эфир, — Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир! Операция Пластилин — «Я тебя отвоюю» на мотив Цветаевой.

      Полковник аккуратно приоткрыл дверь, сжимая в руках поднос с чаем и фруктами в меду. Почему-то ему не хотелось доверять уход за едва оправившейся от лихорадки Марианной никому иному. Ему нравилось приходить рано утром, на пару минут раньше, чем девушка откроет глаза, и смотреть на нее. Всего пару минут. А потом он уйдет, за секунды до того, как зеленые глаза откроются и с удивлением посмотрят на него.       В этот раз одеяло совсем съехало на пол и мужчина поспешил поднять его, чтобы вновь накрыть девушку. Его пальцы скользнули по обнаженным ключицам возлюбленной. И дыхание перехватило. Полковник смотрел на ее плечи и тонкую изящную шею. Бледная кожа была мягкой и нежной, и его пальцам отчаянно хотелось коснуться ее хоть раз.       Она была его иконой, и он готов был пасть к ее ногам. Целовать ее ступни, никогда не вставать с колен. Он готов был сражаться за нее. На мечах или с ружьем — не важно. Встать на защиту своего храма, прекраснейшей из святых… что может быть правильней? Что может быть важней?       Полковник отдавал Марианне все свое время. Отказывал многим из своих знакомых и друзей, чтобы провести эти часы на крыльце малого коттеджа в разговорах и чтении. И сколь дороги ему были эти часы! Сколь милы ее взгляды! Не было ему ничего прекраснее, чем те моменты, когда она смотрела на него с улыбкой, когда с нежной грацией брала его за руку.       И как же трепетало ее сердце, когда полковник ласково, но крепко обнимал ее за плечи, едва Марианна почувствует слабость. Его руки так горячи, а ладони сталь сильно отличаются от ее и любых джентльменов. Ладони полковника крупные, испещренные шрамами — следами войны. Его кожа была толстой и мозолистой от тяжелой работы и долгих лет в Индии. Но Марианне казалось, что эти руки нежнее самых белых* рук любого джентльмена.       Когда Марианна достаточно окрепла, полковник стал водить ее на недолгие прогулки по холмам. Иногда он отчаянно смелел, и тогда начинал гладить ее по рукам, а затем целовать тонкие кисти, тихо шепча о красоте прекрасной Марианны.       В такие моменты ему на ум отчего-то приходят все те, кто говорил, что его возлюбленная увяла, а век ее красоты был краток. Для него подобное никогда не было правдой. Полковник видел страдания любимой, все непролитые слезы и боль. И лишь законы приличия и страх обидеть хлестким словом Марианну не давали тут же возразить и защитить девушку от этой клеветы.       Любовь полковника Брендона давно лишена горячности и необдуманности. Но с мисс Дешвуд он постоянно творил нелепые поступки за которые после ощущал себя неловко. При виде единственного облачка брал с собой зонт, а после был вынужден всюду носить его с собой. А по единому взгляду на ленты в лавке, скупал едва ли не все.       Он любил ее столь долго, столь нежно… Он мог подождать еще.       И полковник ждал, завоевывая ее сердце своими поступками, безотказной щедростью, и нежными — безумно нежными — взглядами и касаниями. Казалось, он стремится прикоснуться к Марианне в любой момент, будто не верил, что она реальна и стоит подле него. Ведь смерть, что стояла у нее за плечом те болезненные ночи в лихорадке, была так ужасно близка.       Его голос, его взгляды были так мягки бархатны, а руки так уверенно держали ее… О, было бы кощунство не заметить этих чувств, не пустить их к себе в сердце. Его мягкость, его кротость, его нежность и покровительство медленно залечивали сердечные раны былой любви.       Впервые она потянулась к нему сама, впервые ответила на эти неозвученные чувства, незадолго до того, как полковник уехал в Лондон за подарком. Марианна мягко, едва ощутимо коснулась его висков кончиками пальцев. И полковник прильнул к ней, словно самый преданный пес.       Его бакенбарды только-только тронула первая седина, но Марианне впервые это было безразлично. Она нежно гладила его виски и скулы, не смущаясь и не боясь. Любовь в ней вновь горела с невероятной пылкостью, со всей страстностью ее души. Хоть и не первая, но столь же прекрасная любовь.       Марианна задыхалась от любви, она ощущала как растет в ней это чувство, до боли сжимая сердце и перехватывая дыхание. И не могла ему не ответить! Не могла отдаться полностью, вся, без остатка в объятия полковника. Не могла не прильнуть к нему с потрясающей искренностью шепча какую-то нежную чепуху, пока его руки столь надежно укрывали ее от чужих взглядов и любых невзгод.

The End