Воспоминания Учиха Мадары

— Какая прелесть, — умиленно вздыхали женщины в тех редких городках, в которые они забредали. — Ми-ми-милашечка! — верещали девчонки во все тех же поселках. — Очень красивый ребенок, — одобряюще кивали старики, его ровесники, покуривая трубку и щурясь, дабы разглядеть веселящуюся вдали Изуну. — Вырастет — всех парней к своим ногам положит, — переговаривались мужики.       И все эти люди отчего-то считали, что он должен этими комплиментами гордиться и воспринимать их чуть ли не на свой счет. Мадара во внешнем виде внучатой племянницы своей заслуги не видел и, более того, уже устал возражать.       «Прелесть»? Что в ней прелестного? «Милашечка»? Вы еще в обморок упадите да слюни пустите. «Красивый ребенок»? Где вы красоту под двумя слоями пыли разглядели? «Вырастет»? Да со своими наклонностями эта дура даже до десяти не доживет! Но особенно вымораживало не это… — Такая милая девочка, просто красавица, принцесса, — щебетала какая-то молодая женщина лет тридцати, — и ведь не просто красивая: добрая, скромная… Золото, а не дитя!       Скромная. Аж два раза. — Что Вы можете для меня сделать? Ум… ну… имя мое упомяните в завещании, — рассуждала на полном серьезе мелочь, разговаривая с каким-то старцем. Самое жуткое: тот смеялся, смотрел на нее умиленным взглядом, однако гнать взашей обнаглевшую девчонку не спешил. Того и глядишь, правда завещание перепишет. — А вообще, яблочком угостите.       И малявка пришла к нему с полным подолом яблок, довольная, счастливая, рассказывала ему о добром старике. Так, словно ничего необычного не произошло, словно случившееся ей привычно.       Как ни странно, с появлением в его жизни сверхактивной юной Учиха, Мадара стал выходить в люди не чаще, а наоборот, реже. Шумная девчонка привлекала много внимания, которое было совершено нежеланным. Привлекала не столько шумом, сколько лицом, привлекавшим многих по иным причинам, нежели его. — Я миленькая? — спросила Изуна, хлопая на него длиннющими ресницами, обрамляющими громадные черные глаза. Мадара не знал, что ответить. Объективно? Да, миловидная. Субъективно? Ребенок, носящий в себе кровь его семьи, не может быть не милым. Вот только говорить этого вслух он не будет. Зазнается. — Ты пыльная и растрепанная, — ответил он нейтрально и насмешливо фыркнул. Химе подпрыгнула на месте от возмущения и уставилась в карманное зеркальце. Надулась. — А Темоцу сказал, что я милая, — хмыкнула она гордо и отвернулась. — Слепой, что ли, этот твой Темоцу? — протянул он ехидно. В следующий миг мелкая подняла крик.       Мадара старался не давать самооценке внучки взлетать до небес. Пусть лучше уж считает, что обычная, чем, уверенная в чужой безотказности ей, лезет, куда не просят. Жаль только, остальные на комплименты не скупились и своим поведением лишь подтверждали ее теории о безотказности. Впрочем, не то чтобы он их не понимал. Отказывать Изуне порой было очень сложно, особенно в мелочах, в которых кроется биджу.

***

— Я хочу на море, — сказала химе как-то раз и выразительно на него посмотрела. Что? — Хоти, — просто ответил он, продолжая заниматься своими делами. — Хочу, — так же просто ответила мелочь и, жалобно сверкнув глазами, опустила взгляд в пол. Подняла. О, нет, пусть даже не начинает. — Мадара, пойдем на море. — Мелочь, — с раздражением вздохнул он, внутренне не переставая удивляться наглости этой девчонки. Как только додумалась вообще его об таком просить? — Где находится море? — Ну как где?.. — Изуна озадаченно нахмурилась, вспоминая знакомые ей порты и места выхода к морю. Таковых было много. — Залив Хепу, Кайкоу, Хоту, Аршива… — Далеко, мелочь, далеко, — прервал ее он. — Хочешь на пляж — шуруй туда сама. Чего ко мне лезешь?       Действительно, чего? Почему она пришла к нему с такой странной просьбой ни с того, ни с сего? Паранойя выдавала самые разнообразные варианты, сводящиеся большей частью к одному: ведет не к морю, а к засаде, но в случае с Изуной лучше мыслить иным образом — уяснил он давно. — Но я с тобой туда хочу, — пропищала девочка жалобным голоском и состроила милейшее выражение лица. Глаза сверкают и словно увеличились в два раза (будто они до этого были маленькими, тьфу), ресницы порхают, как птичьи крылья, губы поджала… Как старается, поглядите только. — Ты не хочешь на море, Мадара? Правда совсем-совсем не хочешь?       Внезапно, на море действительно захотелось. Но нет уж, он не поддастся на эти… кривляния. — Там песок и море… море же! И ракушки, — распалялась Изуна, устремляя мечтательный взгляд куда-то над его головой. Мгновение, и этот самый искренний, пронзительный взгляд впивается ему в глаза. И он видит в детских глазах не тьму ночного неба, а светлые блики, отражающиеся от морских неспешных волн. — Я, если их найду, обязательно тебе самую красивую подарю. Мадара-а-а. Ну пойдем на море? Пойдем?       Вот. Уж. Нет. — Убери это глупое выражение со своего лица, раздражает, — бросает он холодно. «Пойдем» умильным голосом повторяется в голове, заставляя содрогнуться. Говоря, он прячет настоящие свои эмоции глубоко внутри, маскируя их грубостью и язвительностью. Мелкая не так часто обращает внимание на это, словно понимая, что он пытается таким образом сделать, но иногда…       Глаза, сейчас — словно занимающие половину лица, биджу знает, как она такой эффект создала, внезапно начинают блестеть сильнее. Вот уже в них не два блика, не три… Десять. И голос больше не милый, а…       Блять. — Оно не глупое-е-е! — завыла Изуна совершенно внезапно и очень громко. После умиротворяющих картин морского побережья, которые она рисовала перед ним, контраст был бодрящим, как ведро ледяной воды с утра. — Не глупое-е-е! Это твое лицо глупое, а мое — нет!       Мадара поперхнулся. Предъявы внучки, когда та была расстроена, всегда набирали оборот, по сравнению с ее обычным состоянием, но… Его лицо глупое? — Повтори, что сказала, — прошипел Учиха демоническим тоном. Если она сейчас же не исправит свое поведение, он не знает, что сделает. — Что слышал, то и сказала! — выкрикнула девчонка сквозь слезы. — Это твое лицо глупое, а не мое! «Остань», «малявка»!..       Химе кривлялась, изображая совершенно неподдающиеся цензуре выражения и крайне явно его передразнивая. С возрастом Мадара стал лучше себя контролировать, но от такого его самоконтроль начал разрушаться ужасающими темпами. Он ее сейчас убьет. Заживо закопает. Ки хлынула неконтролируемым потоком, от ее влияния начали вять цветы. Мелочь прекратила и выть, и кривляться, но его это не успокоило.       Его тяжелый шаг звучит оглушающе громко в установившейся тишине. Два мелких шажка девочки звучат так, словно она скоро споткнется. — Что, сейчас мое лицо тоже кажется тебе глупым? — от звука его голоса Изуна покрывается крупной дрожью. Бросает испуганный взгляд за спину, к выходу. — Не-е-ет! — и с диким криком бежит от него. Их «догонялки» выглядят смешно. Она бежит, надрывается, он — идет спокойным шагом, и все равно догоняет. Вот они минуют одну комнату, коридор. Изуна выбегает на улицу, хлопая перед его лицом дверью. Он, скалясь, выбивает ее, вдыхает запах поднявшейся пыли.       Давится.       Мелкая стоит на пороге, готовая, с рюкзаком за спиной и огнем в глазах. Мадара на секунду от удивления теряет настрой убивать, и за эту секунду Изуна мастерски сокращает расстояние. — Грэндпа-а-а, — тянет она вновь мило, обнимает обеими руками, прижимается и сверкает теплыми глазами без следа покраснения, — пойдем на море?       А он, не зная, что еще сказать, соглашается.

***

— Почему я на это согласился? — ругается Мадара сквозь зубы, натирая внучке оледеневшие руки так, что та негромко попискивает от боли. Утопиться решила, идиотка? Как адекватный человек вообще может додуматься лезть в воду во время шторма? Хотя биджу с ним, с адекватным: неужели ей ничего в ее крохотных мозгах не подсказало, что соваться к гигантскому осьминогу, терроризирующему побережье, плохая затея? — Потому что я ми… ми… мила-а-ашка, — прохныкала Изуна и чихнула. Прекрасно, она еще и простудилась. — Дурашка ты, а не милашка, — огрызается он и вздыхает. Ну да, действительно, почему согласился. — Милашка! Пчхи!..       Дела всегда говорят громче всех слов, поэтому, что бы он ни говорил, истина не изменится. Милашка, так милашка. Но вслух только… — Дура.