Воспоминания Учиха Мадары

      Их общение начиналось с дрожащего, презрительно испуганного, жалкого до отвращения: — М-Мадара-с-сан-н… — в глазах девочки слезы, страх и обреченность, идущая за осознанием, что с этой встречи живой не уйти. А голос пищит, высокий, звонкий. Девчачье-детский. Напуганный. — Я правда, честно-честно… никому!.. О вас не скажу… М-мадара-сан…       За попытками успокоиться, за блеском в глазах — рыдания. Интонация словно крик, но… — Можно мне домой?!.. — на выходе лишь жалкий писк, и для девчонки темнота, ставшая выходом из положения.       Но не смерть, нет…       Их общение начиналось с трусливого, дрожащего обращения «Мадара-сан». Не «сама», что уже цепляло сознание, но все начиналось так. А закончилось…

***

— Мадара, — детский голос. Учиха открывает глаза, и вот оно, над ним нависает знакомое лицо, так близко, что легко ощутить сладковатое дыхание. Чем пахнет? Кажется, конфеты. Сухие, но блестящие черные глазки требовательно смотрят в душу. Почти в шаринган. И не боится ведь. Мужчина моргает, ощущая отчетливое желание поспать еще немного. Хватка на плече, не сильная, но настойчивая тряска. — Мада-а-ара-а-а.       Жить тебе, что ли, надоело?       Мадара вздыхает тяжело. Понятно, что мелочь эта не отстанет, пока своего не добьётся. Наглая. Даже чересчур. — Что? — он старается вложить в интонации жесткость, однако выходит все равно какой-то невнятный бурк. А над головой листва зеленая… и небо. Ясное. Лежать бы и лежать в этом спокойствии. — Смотри! — Изуна радостно подпрыгнула на месте, обернулась, чтобы что-то достать. А он тем временем воспользовался, чтобы принять сидячее положение. Ох. А атмосфера все та же, спокойная, умиротворяющая. И лишь один в этом мире источник шума и беспо… Это еще что?! — Улиточки!       В груди опасно защемило при виде клинка его отца, доставшегося по наследству Изуне, но после смерти того не использовавшегося. Дорогая сталь отливала металлическим блеском когда-то, а перед глазами, как наяву, представали алые капли крови, обагряющие лезвие. Лезвие, которое ощутимо загрязнилось за прошедшие годы и по которому, сука, теперь ползли улиточки. Пять штук подряд.       Комок из ругани и не передаваемых никакой бранью эмоций застрял в горле.       «Я эту мелочь… — Изуна радостно лепетала что-то, любовно поглядывая на раковины, расположенные на мече явно ее руками: от большего к меньшему. По размеру. — … Я ее!..» — Ты что с ним сделала?! — голос, являясь вроде как взрослым и разумным человеком, достойным шиноби, Мадара повышать не любил. Не солидно это. Но сейчас он орал так, как не орал давно. Девчонка, выронив клинок, тут же сжалась в комок, прикрывая руками голову. — Ты хоть знаешь, что это за меч?! — Меч… меч дедушки Таджимы… — ответила, заикаясь, химе, а в ее глазах уже блестели слезы. Она опустила взгляд, видя уже вместо улиток и меча серые и коричневые пятна на зеленом фоне. — Именно, — Мадара кое-как взял эмоции под контроль. Гнев и ярость бурлили внутри, но голос звучал не громко — тяжело. — Хороший, дорогой клинок. Знаешь, сколько стоит такая сталь?       Во времена воюющих провинций… это оружие дорого обошлось клану, но оно того стоило в правильных руках. — Не помню… — девочка начала медленно разгибаться. Ее лицо выражало растерянность и опаску. — Много?.. — Очень, — сейчас, возможно, меньше пропорционально, но тогда… — Поэтому скажи мне сейчас, какого хера ты с ним сотворила?! — Это не я! — возмутилась Изуна и, аналогично ему, вскочила на ноги, параллельно хватая меч с земли. — Они… улитки сами на него наползли! — Все пять? В ряд? — что не любил Мадара помимо переходящей границы наглости, так это переходящую границы ложь. Очевидную ложь. — Да, я же тебе это и хотела показать! — воскликнула Учиха в отчаянии. — Они сами так выстроились, как будто семья! Папа улитка, мама улитка, сестра, брат и малыш! Разве не удивительно?!       Семья.       Перед глазами поочередно предстали затершиеся в памяти лица его семьи. Отец, мать, братья… Изуна. Вдох. Выдох. — Сами? — Мадара активировал шаринган. — Сами, — ответила Изуна (Изуна…) уверенно, без страха глядя ему в глаза, хоть для того, чтобы определить ложь, этого и не было нужно. Секунды тишины тянутся в странном напряжении… Меч испорчен, можно попытаться его починить, вычистить, но прежнего качества не добиться. Мадаре и не нужен этот клинок, он им, в конце концов, никогда не пользовался. И на траты ему плевать, не его — больше — дело. Испортилась и испортилась какая-то ненужная железяка… И девочка в этом не виновата. Мужчина осмысливал все это, но на душе все равно было неприятно. — Мадара… — начинает химе и замолкает. Он молча садится обратно под дерево. Пять улиток… А их было пятеро братьев. Племянница садится тихо рядом, продолжая держать в руках меч, и Учиха этим пользуется. Медленно, задумчиво, скидывает улиток одну за другой, пока не остается одна. Один.       «Мадара»… Так зовет его Изуна-чан. Не «нии-сан». Не брат.

***

      Никто не заметил, как однажды брошенное, непонятное никому, кроме самой Изуны, «грэндпа» вдруг стало звучать чаще. Оно напрягало, заставляло без конца гадать, что же это значит и откуда, главное, внучка его взяла. «Грэндпа» Мадара не нашёл ни в едином древнем наречии и среди новых, молодежных слов его тоже не было. Впрочем, возможно, он просто не там искал. Так или иначе, но со временем, постепенно, слышать это слово в свой адрес стало привычно.       «Грэндпа», — перед глазами встает детское лицо. «Грэндпа», — звучит ее голосом в его голове. «Грэндпа» — словно их маленький секрет, в который сам Мадара, правда, не посвящен. «Грэндпа» ассоциируется только с ним. — Что это значит? — спрашивает он не в первый раз. Изуна, однако, никогда не дает ответа, что только каким-то чудом он ей спускает с рук. — Не зови меня так, либо поясни, что это за слово.       Мадара, по правде, имеет свои предположения на этот счет. Он уверен, более чем, что «грэндпа» — на древнем языке или новом — означает «чудовище» или что-то близкое к этому значению. Девчонка начала называть его так совсем рано, слишком рано, чтобы думать, что за непонятным обращением скрывается что-то хорошее. Наверное, это было неприятно, и Учиха бы точно разозлился бы, знай наверняка, но пока все знание строилось лишь на предположении, он словно признавал, что Изуна имеет право так его звать. Для нее он, должно быть, действительно монстр, хотя она сама никогда этого не признает. Ее привязанность к нему, — скользила в голове изредка противная мысль, — скорее всего защитная реакция психики. Мадара думал об этом, но старался не концентрироваться. Чего приятного в осознании, что в здравом уме к нему ни один живой человек больше никогда не будет испытывать светлых чувств?       Изуна на этот вопрос никогда не отвечала. Все находила отговорки, говорила что-то такое же непонятное, переводила тему, а он, почти сознательно желая продолжить свое пребывание в неведении (словно в иллюзии), никогда всерьез не давил. — Это слово на одном малоизвестном языке, — нервно повторяет химе то, что говорила уже не раз. Она и название этого языка говорила, но о нем Мадара не слышал, и ясности в вопрос оно не вносило. — Английском. Это слово… это слово… ну… — Полагаю, его значение мне не понравится, — мрачно усмехается Мадара. «Чудовище»? «Монстр»? Хотелось знать наверняка, каким из выдуманных человечеством демонов его видит внучатая племянница. И вместе с тем противна была мысль, что, получается, раз она зовет его так все чаще и чаще, ее отношение с течением времени не изменилось. Это бы не уязвляло так, наверное, если бы мужчина не чувствовал, что неминуемо привязывается сам.       Девочка испуганно расширяет глаза, открывает рот. — Нет! — выпаливает слишком поспешно. — Это слово имеет хорошее значение! Хорошее! — Почему тогда мне его не скажешь? — внутри отчего-то ощущается облегчение. Хорошее… Не «монстр»? Не «чудовище»? Хотя, возможно, она просто лжет. Облегчение… — Я просто… думала, вдруг оно тебе не понравится?.. — исчезает, стоит ей это сказать. Не понравится? И при этом имеет хорошее значение? — Если это слово действительно хорошее, почему оно должно мне не нравиться? — спрашивает Мадара прохладным тоном. Что должно скрываться за ее «грэндпа», чтобы сочетать в себе такие противоречащие условия? Проще было поверить, что одно из условий — ложь. — Оно личное, — отвечает Изуна тихо, и он замирает. Внутри уже не облегчение и не тоска, лишь понимание и какая-то теплая слабость. Личное. Она, должно быть, хотела называть его как-то по-особому, но Мадара, что тогда, что, возможно, и сейчас, не стал бы такого терпеть.       «Грэнпа» было загадкой для него. «Грэндпа» было маленьким секретом, известным лишь одной девочке, которая имела глупость к нему привязаться (и к которой имел глупость привязаться он). «Грэндпа» казалось не скелетом, а лишь маленькой косточкой в детском шкафу. И имея целое кладбище скелетов сам, Мадара не копался в маленьких секретах внучки. В конце концов, что такого там может быть?..

***

— Дедушка!.. Дедушка!.. — восклицала Изуна, удерживаемая от падения в бездну лишь тонкой лианой, так удачно обвившей ее ногу. На лице девочки проявлялась нешуточная паника, а в голосе звучит неприкрытый страх. Мадара, окинув это зрелище взглядом, лишь хмыкнул. Вот дает девчонка, как только умудряется вечно попадать в такие ситуации? Их хочется назвать постановкой, настолько глупо они выглядят, но, увы, не сложно было понять, что глупости это вся суть несуразной химе. Ситуация была совершенно обычной, и Мадара должен был, как обычно, посмеяться, потянуть со спасением до последнего, но…       «Дедушка», вопреки всему, почти не резало ухо. Он даже мог бы проигнорировать, воспринять как должное, однако… Именно потому, что оно воспринималось как должное, Мадара и не мог об этом не думать. «Дедушка»… Звучит так противоестественно для него, и так естественно — из ее уст. В виде Изуны помимо испуга не видно ни грамма смущения, неловкости, она будто даже не замечает, как его зовет. — Так хотелось бы оставить тебя висеть тут, — вздыхает он демонстративно тяжко. Черные глаза девчушки распахиваются еще шире, а ужас в них читается крупными иероглифами. — Но лиана уже трещит под твоим весом.       И, схватив Изуну за ногу, Мадара резким движением вытянул ее на твердую землю. — У!.. — крякнула тихо Учиха, грузно приземлившись. Чуть неловко — видимо, ушибла что-то — приняв сидячее положение, выдохнула совершенно обычно: — Спасибо, Мадара.       Вновь «Мадара». Имя… Пожалуй, так будет лучше. «Дедушка» или хоть что-то к нему близкое навешивает слишком большие обязательства. Ведь, в конце концов, случись что, «Мадара» сможет бросить балласт в пропасти. «Дедушка» внучку — нет. И от этого осознания становилось не по себе.       «Внучка будет утягивать то время, что принадлежит Глазу Луны», — голос воли, звучавший в голове и мешавшийся с его мыслями, догадки только подтверждал. Вот только…       Девчонка к тому моменту уже не такая маленькая, носится с помолвкой, жалуется ему на проблемы в личной жизни (Мадаре, вопреки консервативному воспитанию, по которому тринадцать лет — подходящий для замужества возраст, кажется, что для личной жизни внучка еще все-таки маловата). Он окутан тонкими нитями глубокой привязанности так, что и не вытянешь, хотя трепыхается еще чего-то. Воля наконец показывает себя свету. Его свету — внучке. Два важных в его жизни существа — он сам в какой-то мере да Изуна — не слишком ладят, как не странно, однако в тот же день случается переломный момент. Что происходит точно, почему именно сейчас — загадка, над которой и нет смысла особо думать.       Однозначно одно: «дедушкой» он стал. Обязательства, кажется, несильно возрастают, но это лишь потому, — Мадара осознает, — что он уже давно взял на себя эту ношу. Смена ролей не ощущается, так как кроме обращения, смотрящегося куда более уместно, нежели что-либо другое, не меняется ничего.       Сама Изуна это тоже подтверждает. — Знаешь, «грэндпа»… — девочка (для него она навсегда ею и останется) смущенно мнется, отводит взгляд и выглядит так, словно доверяет ему важную тайну. Секрет, одну маленькую косточку, вытащенную из ее маленького детского шкафа. — Оно переводится как «дедушка».       И корни привязанности будто проникают еще глубже. Мадара больше не отрицает своей роли и скидывать ни ее, ни то, что за ней следует, не ощущает даже желания.       Иногда любовь к человеку сравнивают с ростками. Семечко его привязанности было посажено сразу, как только они с Изуной встретились. Он старался его не поливать, не давать почвы для всхода… Но росток пробился сквозь землю, и нечто столь наглядное игнорировать было невозможно.       Мадара, вообще-то, не любитель растительности: битвы с Хаширамой симпатии ко всему зеленому отнюдь не прибавляли — любой сорняк может превратиться в оружие. Но один цветок ему нравился, и назывался он… — Деда-а-а!..