Воспоминания Учиха Мадары

      Тогда стоял на редкость солнечный день. Настолько солнечный и жгучий, что Мадара с внучкой решили провести его в тени дома. Этот день был… спокойным. Удивительно спокойным и умиротворяющим. Возможно, что-то и происходило, наверняка Изуна отчудила что-нибудь в своем стиле, но в памяти оно не отложилось. Мадара помнил только яркий свет, пробивающийся сквозь занавески, заставляющий чай в фарфоровой кружке сверкать зеленью, и маленькую фигурку Изуны, деловито и шумно хлебавшей из своей кружки — фарфоровой, белой внутри, но снаружи украшенной множеством цветочных узоров — чай, который собирала сама. В воздухе витал аромат этого чая. Фрукты…       Эту чарующую атмосферу Мадара запомнил очень четко. Даже четче, чем разговор, произошедший во время нее.

***

      Один вопрос продолжал его мучить уже, наверное, недели три. Ответ на него казался то очевидным, то неведомым. Сам Мадара не сильно раскаивался в том, как вел себя с внучкой раньше. Он вел себя так, как должен был, исходя из обстоятельств. Мадара понимал это разумом, и сердцем понимал тоже, однако… Это то, что думает он. А как относится к этому Изуна?       Мадара понимал, что с рациональной точки зрения он был к ней крайне милостив. Мадара понимал, что с чувственной точки зрения он был в смятении да и поступал в рамках своего характера. Но стоило ли ожидать понимания от Изуны? Нет. Мелочь о таком обычно не думала, и именно поэтому Мадару так тревожило ее отношение к прошлому. С ее точки зрения… О ее точке зрения даже думать было некомфортно.       Для нее он вел себя как монстр. Он монстром и был, и есть, и будет, но какая разница, когда для нее он больше не хочет таковым являться? Мадара хотел знать, помнит ли Изуна об этом, что думает, простила ли и держит ли обиду.       В домыслах не было никакого смысла. Сколько ни гадай, правда может оказаться иной. Проще всего задать вопрос. Но… — Деда, пей чай, — дергает его за рукав через стол Изуна и, поймав его взгляд, улыбается, щурясь, — остынет же. Хотя, если остынет, я могу туда сахара бухнуть и льда. Тоже будет вкусно… Хм…       Это “хм..” звучит опасно при учете того, что чай его. Со своим пусть что хочет делает, а Мадара… Пересилив себя, Мадара все-таки следует указаниям внучки касательно нового явства и макает сухарь в чае. Изуна заверяла, что от такого в выгодную сторону изменится не только вкус сухаря, но и чая тоже. Вместе с тем, вдруг появляются силы наконец задать вопрос. — Эй, тэссон, — девочка склоняет голову, в издевке кривит бровь, точно спрашивает “серьезно? “Тэссон”?”. В ее отношении к этому обращению Мадара уже запутался. Сначала она его смущалась, потом открыто радовалась, а теперь что, недолюбливает? И как ему тогда ее звать? “Мелочь”? “Изуна”? “Айсон”? Так, последнее уже перебор. Не то чтобы это было бы несправедливое звание… Любимая внучка? Так у него других и нет. Просто это несло слишком сильный для Мадары даже теперь оттенок откровений. Каждый раз будет звучать как признание в любви. А любовь… Когда Изуна хмурится, недовольная тем, что её заставляют ждать, и начинает глубокий вдох, Мадара наконец задает вопрос: — А ты помнишь, как было раньше?       Мелочь тут же сдувается и замирает с недоуменным видом. — Раньше?.. Э-э-э, ну, раньше… Раньше это настолько? До основания Конохи? Честно говоря, не очень помню, меня тогда ещё не было… — забормотала Изуна, и стало ясно, что он не слишком корректно выразился. — Не настолько, — хмыкнул он. — Я про время, когда мы только познакомились. Тогда я был… не так снисходителен. Стало интересно, что об этом думаешь? Обижаешься?       Последнее слово словно повисло в воздухе. Атмосфера потеряла свою лёгкость. Девочка отводила взгляд, уткнулась им в свою кружку, хотя всегда бесстрашно смотрела ему в глаза. Не всё, что сказано вслух, является правдой, жесты часто выдают ложь. Даже если Изуна сейчас солжет, скажет, что всё забыла, Мадара уже понимал, что… — "Не так снисходителен"? Ну это ты загнул, конечно, — фыркнула принцесса и, откинувшись на спинку стула, скрестила руки на груди. Взгляд её сверкал не то раздражением, не то злой радостью. — Дед, ты вёл себя от-вра-ти-тель-но. Сам ко мне лез, бесился от всего и вся и постоянно давил ки. Ты и сейчас так делаешь, правда, но в гораздо меньшей степени. И уж разумеется, я обо всём помню.       Его как обухом по голове ударили. Реакция Изуны не вписывалась ни в один шаблон. — Какая ты злопамятная, — проговорил он в прострации. Такой тон в общении с ним раздражал, злил, но выражать своё недовольство сейчас означало заявить "плевать, что думаешь — вариант ответа у тебя один". А раз так, то какой смысл был поднимать тему. — Кто? — гекнула девочка, — Я? Да не, быть такого не может.       Мелочь коварно захихикала. Кажется, кого-то с непривычки опьянил вкус власти. Мадара фыркнул и скрестил руки на груди, уязвленный. Выдавать видом своих истинных чувств он, разумеется, не планировал, однако внучка всегда была удивительно внимательна к таким вещам. Глаза её, стоило ей уловить его дискомфорт, сверкнули чем-то обманчиво напоминающем раскаяние. Сползла шаловливая улыбка…       Но ключевое здесь — обманчиво. Шалость только началась, даже если всё в её поведении заставляло думать, будто той пришел конец. И так было если не во всём, то во многом. Сейчас, оглядываясь, Мадара осознавал, что именно такой Изуна и была. Обманчивой, но искренней до абсурда. Тогда же….Двойственность существа, взятого под опеку, Мадара раньше не замечал, либо, замечая, никогда не придавал этому особого внимания. И в этом был прав. — Ну… — начала девочка чуть неловко, стесненно, смущаясь (а он и верил). Поцокала ногтями по фарфоровой кружке, опустила взгляд в чай. — В нашем бурном прошлом… многое было, дед. На то оно и бурное. И поначалу всё действительно было неприятно и жутко. Ты был слишком вспыльчивым, а я не понимала, что вспыльчивым, а не злым…       Изуна замерла. О чём-то всерьёз задумалась. — А хотя, не, злым тоже, — хмыкнула уверенно, взглянула на него подчеркнуто осуждающе... Секунды три они просидели в тишине. А после во взгляде ее появилась легко читаемая хитринка и эдакая постановочная вальяжность: — Но, знаешь… Тут грех злиться. Я ведь тоже тогда была не так снисходительна.       Учиха почти подавился. — Что?.. — собственный голос звучал глухо и угрожающе, однако — так же постановочно, как и ее высокомерие.       Девчонка сохранила ровное выражение лица: — Вкусный чай.       И припала губами к чашке, силясь скрыть, как те подрагивают в улыбке. Шаловливой, разумеется, ведь шалость никуда не делась. Но терпение и сдержанность вообще не были теми качествами, которыми мелочь могла похвастать, так что уже спустя мгновения с ее стороны послышался тихий, но отчетливо слышимый ржач. Мадара, продержавшись дольше, в конце концов тоже не сдержал смешка. Ну разумеется. “Не так снисходительна” — ведь очевидная же шутк… — Хм? — когда Мадара кидает на малявку задумчивый взгляд, та даже слишком хорошо понимает, о чем он думает. Сдавленно кашляет. — Кх…Кхм! Прям реально вкусный, деда, — хлопает ресницами практически убедительно. — Скажи же?       Ну разумеется. Мадара закатывает глаза. (Ведь не наказывать же ребенка за то, что тот так сильно похож на него… и на него.)