cherry lips

      Флорида, пальмы, мокрый песок. Лютик если для чего-то и был рожден, то для этого места.       Кожи его коснуться — едва не обжечься. Обласканный солнцем и океаном. Геральт скрипит зубами. А должен быть мной. М(н)ой, понимаешь? Лютик смеется, запрокидывая голову назад. Его кожа — как яблоко, заставившее совершить Адама и Еву грехопадение. Геральту хочется вкусить ее, чтобы познать разницу. Между копиями всех тех конфеток, которые раньше пробовал он.       На языке Лютика — вишневые малибу, в глазах — блики солнца, гладь воды.       Тебе восемнадцать хоть есть? Как тебя такого родители сюда вообще отпустили… Я бы тебя не отпускал. Вообще-вообще. Никогда-никогда.       А ты бы и не хотел уходить. Да?       На пляже играет Лана Дель Рей, треки которой Геральт уже выучил, зазубрил наизусть, потому что они нравятся Лютику.       Смотреть на него, полуголого и пьяного, танцующего босым по паркету в два ночи. С бутылкой виски в одной руке, в другой — с галстуком Геральта.       Смотреть на него все еще какого-то бледного для здешнего солнца, яркого и солнечного, и глаз не хотеть с него сводить. Одними глазами его расцеловывать, в свои руки тянуть, обнимать.       Но Геральт просто смотрит, усмехаясь, рассматривая, как напрягаются мышцы на подтянутых ногах, пока Лютик сам не сядет к нему на колени.       Паркет скрипит под ним, его голос подпевает Лане, и этот трек Геральт тоже знает уже наизусть.       Геральту все равно на его прошлое, на все его пьяные стычки, на задиристость. Лишь бы веками наблюдать, как он танцует пьяный.       Лютик смотрит на него, сощурившийся, и подходит к нему так пластично и гибко, что у Геральта сердце замирает от этого вида. Лютик отставляет бутылку и садится к нему на колени, обняв одной рукой за плечо. Пережевывает клубничный баббл-гам, надувая пузырь, а потом слизывает тонкую пленку со своих губ.       Геральт следит за этим и медленно поднимает взгляд на него. С балкона дует прохладный ветер, Лана Дель Рей перекрывает звуки ночного города.       Лютик запросто вытаскивает жвачку из своего рта, а потом резко подается вперед и целует, крепко-накрепко обняв за шею. Геральт чуть не валится от удивления, а потом только сдавленно смеется в его губы, и затем — жадно вылизывает, слизывая вкус виски, вкус клубники, вкус лета, вкус Лютика — вкус молодости и невинности.       Геральт влюбляется в него все сильнее с каждым ударом их сердец.       Закатное солнце, номер с видом на океан, на центр Флориды, на сердце вечеринок, на зной молодости. Геральт совсем туда не смотрит.       Он сидит, попивая Кристалл, глядя на то, как за Лютиком остается рябь в бассейне. Голубые глаза и русые мокрые волосы. Он выныривает, опирается ладонями о бортик и смотрит в глаза, широко улыбаясь.       Вылезает из воды, вертлявой походкой подбирается, как хищник к жертве, и крадет из его рук бокал с шампанским. Подмигивает ему, делает легкий резкий разворот и выливает в себя весь бокал. Геральт только щурится, улыбается и опирается щекой о свой кулак.       Лютик — это ангел, которого выгнали с рая. Ангел, который был слишком прекрасен, и Бог просто ослеп из-за его красоты, обезумел и изгнал сюда, к ним. К нему, к Геральту, прямо в его руки. Уж он-то мог оценить красоту Лютика по достоинству.       Флорида пахнет алкогольными вечеринками, кокаином, йодированным воздухом. Вкус кожи Лютика — клубничные малибу, баббл-гам, апельсиновый сок, вишневые чупа-чупсы.       Вкус его кожи у запястий, у внутренней стороны бедер — кола-лайм, bees knees, лимонная цедра.       Вкус его кожи во время секса — пивная вечерника под соусом, солод, горечь, острота, вулканическое стекло.       Лютик — разный-разный, но главное, что ты всегда мой.       Флорида для Лютика — всего лишь украшение. Такой важный аксессуар к его глазам, к его губам, к его бедрам и длиннющим ногам. Все в этом мире существует только для того, чтобы подчеркнуть красоту Лютика. Красоту, которую не смог принять даже Бог, но вот он я, я тут, я лучше Бога, я готов принять тебя и я никогда, слышишь, никогда не отпущу тебя.       Ты мой.       Весь и полностью.       Пьяный, злой, обнаженный, грустный, веселый, серьезный. Ты мой, даже когда ругаешься со своими дружками. Мой, когда пьешь один в барах. Ты мой, даже когда мы ссоримся и ты не говоришь со мной сутками напролет.       Ты мой.       До атомов, до каждого вдоха, до каждого косого взгляда.       скорее иди ко мне.       Лютик смеется, разоряя бар Геральта окончательно. Он сидит на полу, сложив ноги по-турецки перед открытым ящиком с вином вытянув руку, щелкает что-то по телевизору. Пьяно щурится, а когда видит Геральта — подрывается и плетется к нему, падает в его руки и едва не мурчит в шею.       Пахнущий солнцем, пахнущий океаном и кокаином, он — американская мечта. Маленький король Флоридской сцены, он — его личное солнце, без которого вся жизнь завянет.       Свет заходящего солнца ласкает кожу, волны лениво кусает за щиколотки. На Лютике — сонливость, солнцезащитные очки, на его губах — снова тонкая пленка розовой жвачки. Геральт стряхивает с его напряженного живота песок, и Лютик поджимает губы, подтягивает под себя ногу, сгибая в колене. Лукаво улыбается, чуть приоткрывая свой рот.       Геральт смотрит на него. Улыбается едва-едва, но Лютик уже знает все эти его улыбочки. Он жует жвачку, когда спрашивает:       — Знаешь, почему я люблю Лану?       Геральт склоняет голову вправо, поглаживая костяшками его скулы. В его растрепанных волосах песок, в солнечных очках отражается сам Геральт.       — Почему?       — Потому что эта та музыка, под которую надо смотреть на мальчиков.       Он смеется, а потом тянется вперед, обнимает обеими руками за шею и тянет его к своим вишневым губам. И шепчет на ухо, так хрипло и интимно:       — Да, я хочу тебя.       Геральт рычит в его губы, наваливаясь на него весом своего тела. На пляже никого уже последние полчаса, ноги накрывает теплая волна и Лютик хихикает, поджимая пальцы на ногах. Вcе ерзает под ним, цепляется, как утопающий, и целует — да скорее клюет — в губы.       Все дразнит, так, как любит он — с озорством, юношеством, невинностью. Будто совсем не знает, что они собираются делать.       Все, чего хочется Лютику — немного кайфа на пляже. Он любит секс на теплом песке, у шумящего океана, под крики города, под бесконечные звуки песен, доносящиеся ото всюду и ниоткуда вместе.       Лютик — его сладкий, замученный ласками Лютик — льнет к нему ближе, берет его лицо в ладони и расцеловывает всего, будто боится, что Геральт мог отвернуться.       Дыхание Лютика пахнет кока-колой, его губы — на вкус как ваниль, как первое свидание, как первый раз, когда они встретились.       Так сколько лет тебе? Я не знаю, сколько мы знакомы, как долго мы вместе и сколько раз ты терялся в моих руках, но в моих глазах тебе всегда семнадцать, всегда ребенок — юный и невинный. И рядом с тобой я ощущаю себя таким же. Юным и невинным.       Геральт тянется губами к его шее, целует, присасывается — Лютик отвечает почти испуганно и нерешительно. Вздрагивает, когда Геральт касается пальцами за ухом, легонько массирует и проскальзывает губами вверх, заставляя откинуть голову назад.       Лютик рвано выдыхает, тянется руками к его спине, поглаживая.       Геральт поднимает на него напряженный взгляд, когда слышит, как лопается пузырь.       Лютик смотрит на него широко раскрытыми глазами, так невинно, будто совсем не понимает, в чем проблема.       Геральт говорит:       — Лютик.       И вытягивает руку раскрытой ладонью вперед. Лютик морщится, лопает еще один пузырь, а потом просто нагло вытаскивает язык. Геральт убирает жвачку, выкидывая куда-то в сторону, надеясь, что никто из них не угодит в том направлении волосами.       — Сколько можно жевать эту дрянь? — Геральт опирается на локти. Его тело закрывает собой темнеющее небо, и Лютик с восторгом смотрит на это.       — Я привык чем-то занимать свой рот.       Геральт медленно моргает.       Ты бы знал, как я люблю занимать твои рот и губы собой. Как мне невыносимо смотреть, как ты жуешь эти жвачки и вылизываешь все эти чупа-чупсы, когда единственное, что я хочу — чтобы вместо них были мои губы. Что мне хочется залезть пальцами в твой рот, убрать все лишнее и целовать-целовать-целовать.       Ты ведь такой хороший.       Я хочу тебя.       Хо-чу.       Два слога, четыре буквы.       Только тебя.       Геральт целует линию челюсти, выдыхает горячо, судорожно — и Лютик вторит ему. Прижимается всем телом ближе, будто хочет залезть под кожу. Горячий от солнца или — может быть — от касаний Геральта. Разгорячился, завелся с полуоборота. Лютик всегда такой — особенно, когда выпил — начинает скулить от трех касаний и двух поцелуев.       Лютик трется о него, залезает под футболку. Так нагло его лапает, что ткань едва не трещит, и Геральт стаскивает ее с себя. Сколько бы раз Лютик не видел его голым — каждый раз рассматривал с восхищением полотно шрамов.       «Ты что, служил? Нет? А что? Откуда? Ну скажи-скажи-скажи».       В общем, разницы нет.       Ведь Лютик любит Геральта несмотря на все его прошлое.       Потому что он знает, что Геральт сделает для него все что угодно.       Где-то сверху раздается гул чаек. Океан шумит у их ног, он пахнет свободой и йодом, пахнет солью, кожа Лютика — зовет одним своим видом. Заласканная солнцем, она молит о губах Геральта, и он не тот, кто мог бы стерпеть искушение вцепиться зубами. Не в плане Лютика.       Геральт мог быть терпеливым, но рядом с ним он терял малейшие здравые мысли, все свои мысли, и только — инстинкты. Рефлекс.       Инстинкт быть с Лютиком.       Рефлекс стать для него всем миром.       Они перекатываются по песку, и Лютик взбирается на его бедра, зажимая меж своих ног его талию. Касается горячей ладонью напряженного пресса, косых мышц живота. Геральт горячий, жаркий, расцелованный солнцем, и Лютик со страстью заменяет лучи своими губами. Его волосы с челки забавно щекочут кожу, его руки касаются тела, оглаживают и сжимают.       Горячий и ласковый, он — его долгожданный подарок, наконец сбывшаяся мечта. Геральт мнет его в своих руках, прижимает к себе ближе, рычит на ухо. Залезает пальцами за резинку плавок, тут же убирая их. Лютик скулит от всех поддразнивай, но ничего поделать не может: ни с собой, ни с Геральтом.       Ну, кроме одного...       кроме того, что ты сводишь меня с ума одним своим дыханием.       Мне страшно, что однажды ты поймешь, что можешь свести меня с ума одним своим взглядом.       Ты и так лишил меня всего: воли, мыслей, стремлений, жизни.       У меня нет ничего. Только ты.       Так оставь мне здравый рассудок, чтобы я смог наслаждаться тобой каждый раз как в первый.       Ты и твоя кожа. Твое тело, твои глаза, твои волосы — ты прекрасен, черт возьми, ты слишком хорош для моих рук. Но я — единственный, кто может оценить тебя по достоинству. Первый и последний, кто может понять всю твою красоту.       Ты так хорош, черт возьми. Я люблю тебя на износ.       Чертовски сильно.       Лютик смеется в поцелуй, проскальзывая под резинку пляжных шорт. Он пахнет как свобода, как мечта, как любовь. Он так чертовски прекрасен на фоне закатного солнца.       Лютик резко выпрямляется, изгибается в спине, делает волнообразное движение, ерзая задницей по чужому члену, и Геральт утробно рычит, сильнее сжимая его бедра.       Солнце уже садится, но им так чертовски жарко в руках друг друга, что по ощущениям — оно до сих пор жалит кожу.       — Сегодня мне снился сон, — шепчет Лютик, снова наклоняясь ниже, укусив за нижнюю губу, — там ты сказал, что мне слишком мало лет, чтобы я знал, что такое любить тебя по-настоящему.       — Пиздеж, — шепчет Геральт. — Ты любишь меня. Я знаю это.       — Черт возьми, да, — шепчет Лютик в ответ, прижимаясь своими губами к его, — ты нужен мне, малыш, нужен, как воздух.       Его губы, его дыхание, каждое его касание — как клеймо, как раскаленное железо. Геральту нравится жар, в который он окунается каждый раз стоит ему только коснуться его. Лютика.       Геральт рычит, когда хватает за бока и снова переворачивает Лютика на спину. Лютик смеется и разводит ноги в стороны, давая Геральту примоститься меж них своими бедрами. Геральт опускает взгляд, когда буквально вдавливается своими бедрами в него, Лютик шмыгает носом и кусает за плечо. Укусы или поцелуи — все такое неестественно сладкое.       Как карамель, как мед.       ты сладкий.       ты неповторим.       ты лучший.       Жмется губами к плечу, стаскивает плавки, сжимает напряженные ягодицы — тоже горячие. Пальцы вдавливаются в бледную кожу. Да зачем ты так мажешься этими кремами? Вдруг загар тебе пойдет. А, ладно, черт с тобой.       Ловить губами каждый выдох, каждый стон — запомнить. Выучить новые эрогенные зоны, каждый его стон и движения. Отцифровать и запомнить. Любоваться.       Раскрасневшиеся искусанные губы тянутся к Геральту, и он целует на секунду или две, и ниже-ниже-ниже. Изучить и так уже выученное. Услышать ритм его сердца, поцеловать у ключиц. И ниже.       Ниженижениже.       Так низко, как ты позволишь.       Лютик изворачивается в его руках, случайно больно ударяет пяткой по низу спины он кусает за бицепс, а потом поглаживает по плечу.       Поцелуи Геральта имеют давно выученную траекторию. Укусить, вылизывать языком и присосаться губами. И Лютику потом — совсем не стесняться засосов.       «Мне не четырнадцать, чтоб скрывать от мира то, что я трахаюсь».       Не четырнадцать, нет.       Но в руках Геральта — это всегда сладкие шестнадцать. Выученные, зазубренные, родные. Мягкие, сладкие.       Нежность кожи, мягкость бедер, сладость губ.       Теплота тела.       мне хочется утопиться в тебе, Лютик.       Геральт наваливается весом своего тела, придавливает. Лютик вздрагивает — непонятно, то ли от воды, окутавшей их ноги, то ли от тяжести чужого тела. Тяжелый, горячий и сильный — весь и полностью, до каждого атома — Геральт дурманит тяжестью своего тела, способным защитить и укрыть.       Лютик знает, что Геральт — единственный, кто может защитить его от всех.       всех       всякого       любого.       Геральт — воля, сила, шум, удар, взрыв — как ласковый зверь. Его губы касаются плеча, посасывая, прикусывает зубами. Улавливает даже тут вкус вишневых малибу.       Вкус черешни на его губах. Вкус молодости на его запястьях.       Сладкий-сладкий, но, что самое главное       ты мой.       Развести крепкие бедра чуть шире, подхватить под колени. Там, где кожа тонкая-тонкая, нежная до соблазна расцарапать, укусить. Поцеловать под коленом, вырвать сдавленный смешок. Геральт глядит сверху вниз, чуть щурясь, закидывая его ноги к себе на плечи.       Лютик — как Брайтон бич, как океан, как свобода — застревает беззащитными стонами в крови. Кровь вибрирует, вскипает, голову дурманит. Лютик...       ты же мой, моймоймой.       никто тебя так и не понял. и не поймет.       как я.       Лютик не просто сладкая конфета, не просто брелок, не просто привкус лайм-колы его губ. Это о большем. О пении, о танцах босиком по полу, о влажной коже, о взглядах, о стихах, о целых поэмах. О прощении и понимании.       Лютик — этот ангел, разводящий перед ним бедра, дергая ногой, чтобы сбросить плавки — он единственный свет в его жизни.       Смысл, ради которого стоило бороться.       Руки горячие — обжигающие — ласкают тело, ищут новые границы, хотя Геральт уже знает о нем все. Его разум и его тело — он это знает. И это прекрасно. Выловить мутный взгляд, обхватить кольцом у члена — равный выдох в губы.       Стонущее, легкое, беззащитное «Геральт».       Геральт. Да.       Дададада.       Только ты можешь говорить мое имя так, что я хочу в этот же миг положить к твоим ногам вселенные.       Ты так чертовски хорош.       я так тебя люблю.       Лютик толкается в руку, глаза жмурит, царапает плечо, дышит хрипло и горячо в его губы. Это не поцелуй. Они просто ищут друг друга. Удерживают. Губами. Выдохами.       ты ведь мой.       Надавливает чуть на его губы, и Лютик обхватывает пальцы. Прикрывает глаза и в экстазе откидывает голову назад. Хрипло стонет, дергает бедрами, толкаясь в чужой кулак.       От Геральта пахнет чем-то горьким, крепким — Лютик шумно втягивает в себя выученный запах, слизывает с его пальцев вкус его кожи. Солоноватый и крепкий. Геральт — весь и полностью — воплощение мужественности, силы, опоры.       Лютик цепляется за него все сильнее, жмется, ищет ответ на каждый свой выдох.       Геральт кусает за сосок, оттягивает чуть-чуть — как Лютик и любит. Усмехается хрипло, когда Лютик лезет рукой за резинку его шорт, стаскивает нервно, потом — за белье. Обхватывает член и сам стонет от восторга, приоткрывая глаза, глядя пьяно-пьяно на Геральта.       Ресницы дрожат, нижняя губа подрагивает — влажная и искусанная. Вишневые его губы нервно хватающие воздух. Бедра — теплые и крепкие, мягкие — дергающиеся вперед, толкаясь в его руку.       Геральт проводит носом по скуле, целует в адамово яблоко, ластится. Лютика хочется трогать и трогать. Ласкать много и часто. Чтобы сипел, чтобы рыдал от восторга. Чтобы было настолько хорошо, что плохо.       Измучить его ласками, до морока довести.       Показать тебе мою любовь?       Она болезненна-хороша.       Как и ты.       Геральт вытаскивает пальцы и, сильнее раздвигая его ноги собственным коленом, ласкает меж ягодиц дразняще, нарочито-медленно. Лютик прикрывает глаза и с громким выдохом откидывает голову назад. Губы закусывает — от предвкушения. И сердце его бьется ошалело. Геральт толкается пальцами — сразу двумя — и взгляда не может отвести от его лица. Как Лютик морщится, поджимая губы, а после дергая бедрами — толкается членом в кулак и заодно насаживается глубже.       Меж пальцев Лютика сыплется песок, когда он сжимает руки в кулак, желая за что-то уцепиться. Дышит рвано, будто тонет. Геральт ловит каждый выдох, губы вкуса вишни, дыхание пьянит алкогольным коктейлем. Водка чувствуется меж его выдохов.       Геральт медленно двигает рукой, потом — наращивает темп. Сплевывает еще раз, смазывая третий палец, и вставляет и его. Раздвигает пальцы внутри, и Лютик хнычет ему в плечо, дергая бедрами, чтобы чужой горячий кулак проскользнул еще пару раз на твердом влажном из-за смазки члене.       — Геральт, блять, да что ты… медленный такой, — хрипит в его рот Лютик, прерываясь на поцелуй. Раздается влажный звук от поцелуя, Лютик крупно вздрагивает под ним, а потом обхватывает ногами его бедра, утыкаясь пяткой в поясницу — надавливает, чтобы больно и неприятно.       Геральт рычит. Чужие короткие ногти царапают под лопаткой, Лютик больно кусает за плечо — специально бесит, выводит из себя. А Геральт же пытается быть терпеливым, медленным, ласковым, потому что под рукой нет этой дурной клубничной смазки с приторным запахом джема — пересахаренного, перестоявшего.       — Тише ты, пока я тебя не выдолбил до сорванного голоса.       — Не надо до сорванного, — испуганно квакает под ним Лютик и в миг успокаивается, расслабляется.       Откидывается всем телом на прогретый песок, руками мнет его и смотрит в глаза, закусив губу. Дышит тяжело, рвано. Щеки все красные — так по-милому трогательно. И губы припухшие, тоже у краев раскрасневшиеся. Геральт всегда его так целует, чтобы губы его трогательно-трогательно алели после.       — Значит лежи подо мной и слушайся, понял?       Лютик отвечает сдавленным недовольным стоном, откидывая голову назад. Морщится, закусывает губу, только бедрами продолжает дергать даже тогда, когда Геральт убирает перепачканную в естественной смазке руку, двигая только рукой меж разведенных ног. Толкается пальцами, замирает, делает пару круговых движений. Медленно вынимает и вставляет — резко и быстро, на пробу. Лютик ойкает, вздрагивает и морщится, закусывая губы.       Геральт хмыкает, двигает еще пару раз рукой и вынимает пальцы. Сплевывает на свою ладонь, смазывая свой член. Может, месяцами ранее этого бы и не хватило, но Лютик только утром выползал из его постели затраханный и с болящей внутренней стороной бедер, так что тот на первый толчок только жмурит глаза и губы поджимает.       И Геральт наваливается сверху, расцеловывая лицо, вылизывает уши, пощипывает за соски, чуть оттягивая и потирая меж пальцев. Знает, что первые толчки самые неприятные и всячески пытается отвлекать, а потом обхватывает пальцами его член, и Лютик открывает рот, беззвучно выдыхая и вздрагивая.       Он сжимается на его члене тесно-тесно, так, что сам Геральт уже жмурится, кусает себя за губу, лишь бы не кончить раньше времени. А с Лютиком это извечная проблема: тот так хорош собой, так прекрасен, что у Геральта ночной кошмар, что он вставит и сразу кончит.       Геральт входит полностью, до шлепка напряженных яиц о ягодицы, и Лютик тихо взвизгивает под ним, утыкаясь лбом в его плечо. И шепчет, как в бреду:       — Ох, блять, сколько раз ты бы меня не трахал, все равно каждый раз удивляюсь твоим размерам…       — Тише ты, — шикает Геральт, начиная мелко и быстро толкаться.       — Не могу тише, — всхлипывает Лютик, вылизывая напряженную шею. — Ты вообще знаешь, какой у тебя член охуенный? О нем песни только и писать. А когда ты меня им трахаешь, ох, вот это, — Лютик прерывается на вскрик, когда Геральт входит размашисто и сильно, так, что Лютик едва соскальзывает по песку, и быстро хватается за плечи Геральта, сильнее обвивая его поясницу своими ногами. — Ох, да, блять, еще, да! — и снова прерывается на вскрик от быстрого грубого толчка. Геральт кусает его за плечо больно-больно, едва кожу не прокусывая, двигая бедрами быстро и часто. — О Бо-о-оже. Мне так нравится, когда ты делаешь это быстро и грубо! И глубоко, боже, да, еще!       Геральт устало закатывает глаза. Ну отвлекает же! У Лютика голос такой, что не слушать его нельзя. А особенно во время секса — хриплый, томный, сладкий.       Геральт рычит, резко выходя, и Лютик буквально взмаливает:       — Нет-нет, вставь его обратно, блять, Геральт, пожалуйста, продолжай!       Геральт переворачивает его на живот, вздергивает его за бедра и, зажимая его рот ладонью, входит размашисто и сильно. Лютик жмурит глаза, царапая ногтями тыльную сторону ладони Геральта и сжимается тесно-тесно, так, что у Геральта перед глазами звезды загораются.       Он меняет угол, сразу проходясь членом по простате, на что Лютик скулит в его ладонь и пытается отцепить, но Геральт жмет ее еще сильнее, начиная толкаться краткими и быстрыми толчками аккурат по нужной точке, заставляя Лютика дрожать, всхлипывать и с трудом смаргивать слезы с глаз. Он сжимается на нем так плотно, что Геральт с трудом проходит, но пара звонких шлепков исправляют ситуацию. Лютик дергается и всеми силами царапает, и тянет его за запястье, задыхаясь в собственных стонах.       Геральт кусает его за ухо и шепчет:       — Ну, будешь послушным? Не будешь говорить, когда я прошу молчать? М, будешь хорошим?       Лютик кивает головой и, когда Геральт отдаляет руку на несколько миллиметров, тот лишь стонет и утыкается лбом в песок, подаваясь бедрами навстречу каждому движению. Геральт опирается на локти, глубоко вдыхая йодированный воздух. Теплый ветер приятно оглаживает кожу. Геральт жмурится и закусывает губу, пытаясь сфокусироваться и не спустить в Лютика в самый разгар. Он гладит бледную круглую ягодицу, чуть раздвигает и, облизав большой палец, медленно просовывает его к члену.       Лютик шумно выдыхает и сжимается сильнее, резко подаваясь бедрами вперед, насаживаясь максимально глубоко. Он часто дышит, прерываясь на стон и напрягается всем телом.       Геральт кусает за загривок, зажимая кожу меж зубами, и ускоряется. Двигается быстро и рвано, ощущая, как Лютика трясет под ним.       — Боже, Геральт, да-да, только не останавливайся, умоляю, дай мне… Да! — он вскрикивает и весь сжимается. Его слабо потряхивает под ним, и Геральт сам стонет в голос, ощутив слишком болезненно-приятную тесноту, спустив в этот же момент, делая пару кратких толчков, пока они оба кончали.       Он оперся обеими руками о песок, глядя на взмокшую шею Лютика, на прилипающие к ней пряди темных волос. Он чуть опускается, сгибая локти, слизывая пот. Солоноватый, как пивная вечеринка, как похмелье. Он медленно выходит, потом опирается на локти и целует в шею.       Лютик ворочается под ним, опирается на локти и смотрит на него из-за плеча. Усмехается ядовито-сладко и тянется за поцелуем.       Геральт целует его, кусая и вылизывая его закусанные покрасневшие губы.       — Ты же любишь меня? — хрипло спрашивает Геральт, заглядывая тому в глаза.       Лютик хитро щурится, сдувая прилипшую к носу прядь. Подается вперед, трется носом о его нос и выдыхает своим сладким вишневым дыханием:       — Это намного большее, чем любовь.       Геральт смеется, утыкаясь лбом в его плечо. И говорит на усталом выдохе:       — Когда-нибудь я вытрахаю из тебя излишний пафос и сентиментальность.       Лютик тоже смеется, а потом падает навзничь, уложив руки под голову. Он махает ногами, случайно ударив пяткой по бедру, а потом, на выдохе, спрашивает:       — Ты останешься здесь?       Геральт усмехается. Говорит:       — У меня в Нью-Йорке работа. Ты знаешь.       Лютик тяжело выдыхает и прикрывает глаза. Говорит полушепотом:       — Значит, уедешь?       Геральт смотрит на небо, а потом с тяжелым выдохом перекатывается на спину. И говорит розовому небу:       — Значит, увольняюсь.       И Лютик смеется. И смех его — вкус любви, которую Геральт в себе носит уже какой год. И он тоже почему-то начинает смеяться. Все еще тихо смеется, когда Лютик целует его.       Шелк его кожи ласкает напряженные мышцы, и ценность всего в мире исчезает. Остается Лютик, его голос и существо. И совсем больше ничего.       Это просто ты и я.