Как можно хуже

      Дождь. Вода, бодро барабанящая по крыше, разбивалась на сотни мелких капель и медленно стекала по стеклу закрытого окна, оставляя после себя влажные разводы. Комната, погрязшая в вязкой тьме, которую время от времени пробивали яркие лучи фар проносящихся мимо машин. Кот, нагло растянувшийся вдоль кровати, тихо мурлыкал и, вероятно, видел уже десятый сон. И я. Я и моя бессонница, которая стала если не другом, то постоянным гостем точно. Наблюдая за вспышками молний в небе, я думала о абсурдности ситуации и несколько раз прокручивала в голове тот факт, что моё едва ли красочное лето закончилось. К горлу, по непонятным причинам, подступил ком. Возвращение в школу, одноклассники и вечный крик. Учителей, детей, знакомых, всех. По словам людей, дом знаний должен вызывать восхищение и радость, но я, напротив, чувствовала лишь отвращение с некой долей ярости. Само осознание того, что нужно вставать с кровати и куда-то идти, настолько подавляло, что желание жить пропадало напрочь. Домашние задания, подготовка к различным мероприятиям, предстоящие экзамены, психологическое давление со стороны взрослых, идиоты, которые испытывают такое же раздражение к чертовой школе, но продолжают упорно её посещать ради лицемерной дружбы и фальшивых отношений. Хотелось выть из жалости к себе, рыдать над теми остатками пресловутой свободы и, проклиная всё живое, приняться за попытки наконец уснуть. Дисплей заблокированного телефона пёстро высвечивал половину третьего, из горла непроизвольно вырвался хриплый стон.       Кровать мягко прогнулась под моим весом, противно скрипнув, и следующим объектом созерцания стал натяжной потолок, причудливо отбивающий на себе тени происходящего за широким окном. До комнаты доносился приглушенный вой собак, машин, быстро проносящихся по шоссе, и пьяниц, решивших бурно отпраздновать последний день лета, попутно удивляя всех соседей восхитительными вокальными данными. Должна признать, я благодарна им, ибо заснуть в тишине казалось чем-то невъебенно непривычным и ужасным. Её вечно перебивали резкие звуки, она нестерпимо давила на уши, вызывая неприятную пульсацию в висках, и просто являлась прекрасной средой для прогрессии паранойи, что была некстати, вкупе со всеми вытекающими последствиями.       Голова практически раскалывалась от изобилия ненужных мыслей и желания наконец выспаться. Глаза медленно наливались свинцом, дыхание становилось всё глубже и размереннее, а тело обретало приятную лёгкость. Посторонние звуки перестали отыгрывать большую роль, так же, как и недостаточная мягкость силиконовой подушки. Усталость всё же взяла своё, и пускай сны не обещали быть особо приятными, пускай пробуждение будет сродни подарку свыше. Морфей настойчиво зазывал в тёплые объятия, а противиться не было ни смысла, ни желания.       Утро началось с головной боли. Ужасно навязчивая, она пульсировала в висках, то усиливаясь, то, наоборот, прекращаясь на пару прекрасных мгновений. Казалось, что ритмично отбивается не лишь в голове, а по всему телу в целом. Приложившись лбом к холодной батарее, чтобы хоть как-то ослабить мигрень, разгоревшуюся, словно пожар, я протяжно взвыла, смотря на мелко дрожащие руки и судорожно вспоминая местонахождение обезболивающего. Мелодичная музыка будильника так и доносилась по всему дому, грозясь разбудить домочадцев раньше положенного, посему и была впопыхах выключена и трижды забыта, а таблетки дважды прокляты. Расположившись на самом очевидном месте — столе, — они будто попали в слепую зону и были в который раз проигнорированы мной в поисках. Вероятно, из-за погоды или не сошедшей полностью сонливости, я чувствовала себя, как последний овощ, но поделать с этим ничего не могла. В самостоятельном заваривании кофе не было надобности: возможность купить его по дороге во всеми любимый пандемониум представлялась чуть ли не на каждом шагу. До выхода оставался час, за это время можно было как привести себя в божеский вид, так и морально подготовиться к предстоящей нервотрепке.       Заполняя стакан до краёв живящей минералкой, я подошла к шкафу, выудив оттуда подготовленные заранее вещи. Быстро натянув одежду, я приступила к созданию картины на собственном лице. Мона Долиза, не иначе. В грязном зеркале не было видно ровным счётом ничего, что совместно с ужасным освещением напрочь лишило меня возможности восхитить себя и окружающих. Так или иначе, замазать синяки под глазами было делом первостепенной важности; не то чтобы меня сильно заботило мнение знакомых, но прослыть славой новой наркоманки на последнем году обучения не входило в планы на мою грандиозную жизнь. Орудуя тушью, румянами и консилером, мне удалось перекрыть все минусы и закончить незамысловатые приготовления к новому году учёбы, радости и веселья. Взглянув последний раз на настенные часы, я прихватила охапку красновато-розовых роз, лямку большого черного рюкзака и выбежала на улицу, на которой до сих пор моросил дождь. Мелкие холодные капли то и дело падали на лицо, будто норовя испортить лёгкий недомакияж, сделанный если не на отъебись, то на отвали точно.       Туманно-сизое небо было покрыто громоздкими серыми тучами. В некоторых местах пробивались яркие лучи солнца, освещая золотистым светом клочки асфальта и затейливо отбиваясь от окон многоэтажек. Вдалеке, виднелся лазурный горизонт. Легкий ветер трепал волосы, а лёгкие наполнялись тяжёлым последождевым воздухом. По трассе пролетали машины, а дети спешили на линейку, то и дело добавляя темпа и поправляя большие букеты. Спереди волочились младшеклассники, чьи портфели, казалось, были больше их самих.       Знакомый ларёк мелькнул в поле зрения. Обвешенный пёстрыми объявлениями, его, вероятно, можно увидеть за километр, если приложить достаточно усилий. Милая женщина сразу встрепенулась при виде потенциального покупателя и, дружелюбно поприветствовав, стала дожидаться моего выбора, то и дело пытливо заглядывая в глаза       — Американо. Без сахара, — сухо озвучила заказ, переводя взгляд на виднеющуюся школу. Погода становилось всё благоприятней, а настроение — хуже. Расплатившись за кофе, я пыталась согреть руку, попутно вынимая из кармана серой ветровки побитый айфон. Последствие бурной пьянки, я даже не могу вспомнить, при каких обстоятельствах произошло недоразумение. Хоть и нельзя сказать, что меня это особо волновало, но некая заинтересованность была: наплевать можно на всё, кроме собственной жизни.       Горький напиток обжигал полость рта, медленно стекая в желудок и принося долгожданную бодрость в тело. Листая ленты социальных сетей, я иногда поглядывала на часы и шептала под нос очередную нецензурщину, когда кофе, вылетая за края бумажного стакана, приземлялось на белые кроссовки. Нужное здание было всё ближе и ближе, теперь можно было лёгкостью разглядеть лица знакомых, что коротко здоровались и поспешно убегали в эпицентр суеты. До меня доносились обрывки фраз учительниц, чьи подопечные должны были выступать на торжественной линейке со столь же торжественными стихами и песнями, плач первоклассников, не желающих прощаться с любимым детским садом, задорные разговоры старшеклассников и примитивное предпраздничное улюлюканье толпы. Я обреченно замерла перед высокими открытыми дверьми, которые будто зазывали войти внутрь ненавязчивым шепотом «Добро пожаловать в ад». Зажмурившись и проглотив ком в горле, я метко бросила стаканчик в урну и быстро шагнула за порог школы. Завешанные плакатами стены, высокие белоснежные потолки и длинные коридоры, расходившиеся во все стороны. Бегло оглядываясь вокруг и заприметила высокую одноклассницу неподалеку, что обернулась на звук шагов и приветливо улыбнулась. Алина — длинноволосая шатенка, поражавшая адекватностью и смекалкой, одно время она пыталась дружить со мной, но вскоре осознала безнадежность затеи. Главными её минусами оставались чрезмерная общительность и жизнерадостность, от которых порой хотелось застрелиться. Вечно радостная и живая, от неё веяло весельем и многогранностью, но разговор со мной девушка поддержать была не в силах. Слишком уж разнились наши мировоззрения и характеры. Нагнав одноклассницу и вяло махнув головой в знак приветствия, мы продолжили путь. Она отчаянно пыталась положить начало диалогу, но все попытки вмиг обрывались, стоило мне кинуть на неё обозлённый взгляд.       Остановившись перед математическим кабинетом и едва слышно вздохнув, я распахнула массивные деревянные двери и быстро вошла в класс. Тридцать идиотов бодро повернули свои пустые головы на звук. Некоторые поздоровались с мест, другие подошли обняться, а третьим, новеньким, оставалось лишь скромно сидеть на выбранных местах. Алина тут же зарделась, когда, расталкивая скопление, к нам подошел одноклассник. Немалая часть городских тусовок во всех возможных и не очень местах была организована именно им. Сергей легко приобнял меня за плечо, дружески приветствуя, улыбнулся шатенке и задорно спросил:       — Матерь божья, выглядишь хреново. Весёлая ночка? — приятели, коими они считали себя, громко рассмеялись, а брюнет, явно довольный собственной «шуткой», уже хотел продолжить поток недоподъёбов, но был перебит.       — Кошмары мучили. Ты снился, — ехидно протянула, изгибая губы в язвительной усмешке. Толпа разразилась новой волной хохота, а Сергей хмыкнул и сложил руки, изображая монашку. Являлся бы он ею, половина девушек медленно, но верно перекочевала бы в монастырь. Недурной собой, он был законченным глупцом и алкоголиком, принимающим всё без разбора и меры. Несколько раз мне доводилось тащить его домой в полуживом состоянии, тогда то мне и выпала возможность поговорить с парнем на философские темы. Находясь немножко не в себе, я ухахатывалась с каждой фразы о жизни, смерти и Боге. Мы разгорались в спорах. Наши дискуссии были полны абсурда и пьяного бреда, глубокомыслия и фееричных высказываний. Прирожденные скептики, мы топились в алкоголе, пытаясь утихомирить подростковый максимализм. Молодые и пустые, декламируя стихи, мы открывали душу и таяли в надежде забыть всё поутру. Не друзья и не товарищи, мы не могли придти к взаимному пониманию, противоречили себе и оппоненту, смеялись, захлебываясь яростью и ненавистно сыпали колкостями, раззадоривая и доводя до апогея гнева. После — расходились, заставляя забывать всё сказанное и намеренно игнорировать друг друга.       Вдоволь насытившись превосходством, я вновь обвела долгим взглядом помещение, недовольно подметив, что на моём месте устроилась наша местная кисейная дама Виктория, волосы которой были сожжены осветляющей краской и теперь забавно топорщились в разные стороны, рядом сидел миловидный юноша, вызывающий жалость одним лишь взглядом на него. Видимо, для моих недоразвитых одноклассниц парень был эталоном красоты. Я бы, без зазрения, согласилась с этим стадным мнением, но искры агрессии и усталости в тёмно-карих глазах не то чтобы вызывали ужасную неприязнь, но мигом наталкивали на мысль о том, каким же отпетым лицемером он являлся.       Подавляя глупые мысли об эмоциях, игравших в глазах, моей довольно приглушенной эмпатии и презрения к сопереживаниям, в который раз убеждаюсь — художественная литература приносит лишь вред. Не раз мне приходилось ловить себя на столь стыдливых думах, посему, решив не усугублять ситуацию, я прошла мимо парочки, упорно делая вид, что не замечаю их ненужного присутствия.       В последний момент, блондинка легко схватила меня за запястье, призывая притормозить. Смахнув секундное наваждение, я лениво повернула голову к девушке, всем своим внешним видом показывая крайнюю степень недовольства.       — Слушай, Рит, мы можем пересесть отсюда, если ты хочешь… — не дав ей договорить, я вырвала руку из тонких пальцев Вики и хмыкнув напоследок, небрежно бросила рюкзак на парту сзади них, усевшись на стул от стены — сосед по парте был совершенно не надобен.       Телефон вибрировал от входящих уведомлений, смотреть было лень. Практически израсходовав дневной лимит энергичности, я устало повалилась на столешницу, подкладывая холодные руки под голову. Розы пахли где-то слева от меня, шум казался колыбельной: недостаток сна играл свою роль. В попытках борьбы с ним, я и не услышала трезвонящего на всю округу звонка, что был приглушён стенами. Из сладкого дрёма вывели тормошащие за плечи руки Сергея. Спохватившись и передав ему в руки букет, я сняла ветровку, оставив её на стуле.       Начало праздника знаний, классы в суматохе выстраивались в ряды-колонны и быстро шли к месту назначения, откуда уже доносилась весёлая музыка. Ещё до конца не осознавая происходящее, я хваталась за спутника, пытаясь как можно скорее сориентироваться. Голова всё сильнее гудела от изобилия различных звуков, глаза слепило солнце, висевшее посреди неба. Злость медленно закипала внутри, грозясь обжечь всех существ: ликующих и ненавистных, расстроенных и радостных.       Хуймиллионы разноцветных шариков, вооружившись коими гордо и напыщенно шагали первоклассники. Радужная атмосфера подливала масла в огонь — я совершенно не осмысливала, чем тут можно восхищаться? Чёрт с ними, младшеклассниками и середнячками, им до экзаменам и регулярной мозгоебли как до неба раком. Больше меня бесили выпускники, возомнившие из себя невесть что. Поглядывая на нас украдкой, они, сами того не понимая, пытались продемонстрировать превосходство, что, к слову, было неимоверно глупо. Выпускники две тысячи двадцатого, как и в принципе весь год, были настолько уебищно-ущербными, что без слёз не взглянешь. Наитупейший класс, по сути — гуманитариев, на деле — наркоманов. Пару раз мне приходилось пить с ними в одной компании, и не то чтобы я разочаровалась в современном поколении, но такая степень деградации повстречалась мне впервые. Я частенько задумывалась о масштабных мировых проблемах, но узнав об уровне развития молодёжи, до меня дошло, что же, на самом деле, несёт прямую угрозу существованию. Как выяснилось, половина была горе-тиктокерами, остальные — укурышами, и только парочка показалась адекватными. Незнание элементарного. Я плевалась в них желчью и намеревалась избить, в голове то и дело крутилась мысль: «Хватит ненависти, пора переходить к насилию». Меня, в состоянии лёгкого алкогольного опьянения, сдерживали одноклассники, Уголовный кодекс и присутствие мозга. От их дешёвых понтов хотелось выть: десятки историй, загруженных в Инстаграм, которые были ни о чём и ни про что. Биение в конвульсиях под музыку и демонстративное распитие водки из горла, что сопровождалось диким смехом и пустыми разговорами. Не продержавшись и двух часов, я тихо ушла. Блуждая по парку и отсекая излишне ванильно-сопливые мысли, я пыталась сосредоточиться на одном: как дойти домой и не убиться по дороге.       Почему-то одиночество в толпе ассоциировалось с социальными сетями. Тысячи людей будто и находились на одной площадке, но каждый был сам по себе — со своими друзьями, мемами и прочей ересью. Ты был никому не нужен, так же как и «некто» — тебе. Отсутствие рамок, свобода и мимолётный восторг — каждая недовписка состояла из этого. Находясь в центре внимания, удавалось тешить тщеславие и чувство собственной важности, но внутри оставалась пустота: её невозможно было ни залить алкоголем, ни заполнить друзьями и весельем, ведь исход один — вернувшись домой, ты хочешь умереть. Становится тошно от себя: от беспрерывного пьянствования, лени, шалопутничания. Сопровождаемый аверсией и злобой, плюёшь на нормы и устои. Смеёшься над альтруистами, считая их позёрами, и откровенно не понимаешь, как можно нести бескорыстное добро. «Сноллигостеру не дано!» — выслушивая речи, смотря на всё сквозь пелену иронии, разочаровываешься и в добродетелях, не способных принять ни зло, ни чистейшую посредственность. Куда уж лучше топиться в ярости и непонимании: тогда-то вся пустота вмиг заполняется горячим, словно кипяток, гневом с не растворившимся ядом на дне. Лучше чувствовать обреченность, презрение, ненависть, да что угодно, помимо чёртового н и ч е г о, которое разъедает, разгорается, грозит уничтожить тебя полностью и без остатка. Спустя некоторое время привыкаешь к постоянной угрозе, исходящей собственно от себя любимой. Паранойя, мысли о скорейшей кончине. Страшно решиться: взять в руку лезвие и оставить последний, заключительный, безжалостно-горький порез, что поставит окончательную точку. Паника, пробирающая до дрожи в коленях, не утихает ни на мгновение, а повода совершить самоубийство так и не появляется. Единственной причиной остаётся неизмеримое отвращение к поведению, характеру, мыслям, к которым, при всём желании, не сможешь ни приспособиться, ни попытаться принять себя со всеми минусами и уродствами. Но одно дело внешность, какую можно исправить от «а» до «я» с вмешательством пластических хирургов, а другое — внутренний мир. Голос, отдающийся эхом в подсознании; голос, то и дело призывающий сдаться при первой неудаче, первом косяке, первом чёрством слове в сторону любого человека. Всепоглощающая обида на себя илинесебя, неспособность полюбить, привязаться, дружить. Во всём всегда была виновата лишь я, но признать это перед другими не хватало воли. Трусливая, себялюбивая и не переносящая до ужаса, до ломок. Не способная на суицид, принятие и просьбу о помощи. Казалось, моё будущее предрешено — канава, петля, река или передоз.       Жаль было родителей, лелеющих меня с пеленок до шестнадцатилетия. Всех мягкотелых знакомых, что будут непременно рыдать на похоронах, бывших друзей, не забивших на меня хер окончательно, но больше всего, конечно же, было жаль мёртвую себя. Пугала как неизвестность, так и хуево безверие. Десятки раз пытаясь переубедить себя в этом, я перечитывала и Библию, и тематические книги раз за разом, заставляла насильно, но без толку. Видимо, даже такая роскошь, как вера, мне была не дана. Злость я скрывала за сарказмом, выговаривая сатирические шутки, а после, читая труды агностиков и атеистов, находила в них себя. Захлебываясь в книгах и выискивая похожих персонажей, мне даже удалось в какой-то степени утихомирить бурю, полюбить и принять себя, но через пару дней всё рушилось, крушилось, распадалось — и по новой, снова, опять. Каждая выходка, приносящая боль кому-либо, била в сердце, разрушала, убивала. Мои эгоизм и безразличие, граничащие с мизантропией, росли, переходили на новый уровень, я всё больше любила-ненавидела себя, бросала и унижала друзей-товарищей-знакомых. Во мне бурлила злоба и жизнь, горе и ярость. Без возможности прекратить, я лишь усугубляла ситуацию, притворяясь, что всё хорошо. На протяжении четырёх лет я пыталась успокоить и подчинить себя илинесебя, прекратить моральные пытки. Хотелось выть и пить, выть и пить, выть и пить. По кругу, снова, опять. На протяжении всей жизни.       А позже пришло озарение. Отгородиться от всех, бросить друзей, не причинять вреда всем вокруг. Это оказалось настолько простым и незначительным, что пару дней и не желала выходить из комнаты, находясь в состоянии лёгкой апатии.       Порывы вдохновения посещали меня. Я снова начала писать, думать, жить. Состоя из чистейших противоречий, писала стихи о себе, возвеличивая своего д е м о н а, тонула в попытках разобраться в причинах и медленно, но уверенно приживалась с чувством яда в сердце. Одиночество стало не пороком, а спасением.       Прокручивая в голове строчки Бродского:

«Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно всё, особенно — возглас счастья…»

      Я открывала для себя мир нового, злого, неопознанного. Абстрагируясь от внешнего мира, глупцов и сострадательно-великодушно-человечных, я наконец чувствовала себя собой, не сравнивая и не принижая.       Я танцевала в тишине, засыпала в обед, никому ничем не была обязана и просто радовалась, надеясь, что те месяцы будут длиться дольше. Школа разрушила все надежды и ожидания. Теперь мне нужно было постоянно посещать её, поддерживать общение с ненавистно-бесячими людьми, проявлять добро и делать вид, что мне лестны их напрасные похвалы.       Декламируя стихи, во мне загорались сотни неизведанных чувств: от безмерной любви к своему творчеству до желания продемонстрировать его всему миру, торжественно затаив дыхание в ожидании бурных аплодисментов. Тщеславие пылко губило меня.

«…Хватит горьких слёз: Глупо прям до боли. Пустотой внутри Я заполню море. Мутный-чистый холст, Милое сравненье. Ах, утешь меня, дьявола творенье!..»

      Цитируя обрывки, генерируя новые строки, я чувствовала себя ребёнком, пытающимся сообразить, чего он хочет от милого-настоящего-дедушки-мороза. Непритворный восторг. Я смеялась над своими шутками, вела беседы и пыталась подольше скрыть нарастающую панику от громких басов колонки, играющей какую-то нудную песенку. Я возвращалась в реальность.       Терпеть шум, визг детей, помехи микрофона и просто смотреть на все эти довольные рожи было титанически сложно, посему мозг сразу же начал составлять план побега из злосчастной линейки под палящим солнцем. В тонкой белой блузке было пиздецки жарко, и мне было больно смотреть на примитивных идиотов, мучающихся от жары и державших в руках огромные красивые букеты и кофты. Предусмотрительно оставив все вещи в классе и «подарив» розы однокласснику, я огляделась по сторонам и мигом прошмыгнула мимо классной, скрываясь за парнями, что хоть и поглядывали, как на ёбу давшую, но перечить не стали. Выбегая с площадки, я остановилась и слилась с толпой родителей, опасливо оглядываясь и боясь получить выговор в первый же день.       Обойдя высокую школу, я направилась к небольшому зданию за ней. Его предназначение было непонятно: кирпичное, с парой отверстий-окон, обнесенное шатким деревянным заборчиком и с лавочкой возле него. Весьма побитым жизнью, испытанным судьбой, им пользовались как местной курилкой, чтобы не тревожить зожников и администрацию вечно дымными туалетами. Всем, к слову, было похуй. Иногда, перед приездом комиссии, уборщицы ставили туда веник, непрозрачно намекая на уборку земли, полностью усыпанной окурками.       Закрыв за собой дверь, почти слетевшую с петель, я лениво уселась на лавочку и перевела дух. Вытянув из кармана чёрной джинсовой юбки сигарету и зажигалку, прикуривая и втягивая в себя табачный дым, я разблокировала телефон и, листая ленту, докурила. Фильтр больно обжёг пальцы и, шипя от недовольства и щедро сыпля проклятиями, я и не заметила приближения живой души к нашему «земному раю».       Холёный юнец, занявший моё место, теперь стоял возле входа и пытливо смотрел на мою скромную персону с высоты своего роста. И я, со смехом в чудной головушке отметила, что первое впечатление не было ложным.       — Огонька не най… — не успел он и договорить, как я бросила ему в руки зажигалку, разрисованную какими-то психоделическими картинками. Задорно хмыкнув, парень подкурил. Почему-то казалось, что это пиздёж и сейчас, закашлявшись, он обольстительно улыбнется и скажет, что это явно не его. Но нет. Он резко втягивал в себя порцию никотина, усевшись рядом со мной и всматриваясь вдаль. Говорить не хотелось, да и не было нужды. Шатен с поддельной обидой продолжил, делая небольшие перерывы для затяжки.       — Это сейчас так модно? Перебивать на полуслове, — довольно гадко ухмыляясь и сжимая мой «огонёк» в левой руке, он выжидал от меня ответа.       — Нет, это просто я такая исключительная, — ему в тон произнесла я, пытаясь вырвать зажигалку, которую он сжимал всё сильнее, будто дразня. В силу собственной гордости и нежелания играть в его, безусловно забавные игры, я послала в эротическое путешествие и зажигалку, и юнца. Намереваясь дать по съёбам, я чисто случайно заприметила до боли знакомую рожу. Серёжа нёсся к курилке, на ходу вынимая сигареты и безуспешно ища спички.       Вернувшись в исходное положения, я наблюдала за мечущимся, точно гиена в клетке, брюнетом, зло матерившимся и проклинавшим школу. Солидарность растекалась в душе, но говорить это ему было совсем не обязательно. Новый знакомый с интересом разглядывал то меня, то Сергея, будто пытаясь увидеть что-то помимо торжественно-напыщенного внешнего вида. Как оказалось из их разговора, юнец имел имя, вполне незамысловатое, древнегреческое — Дмитрий. Пай-мальчик из параллели, спортсмен и комсомолец, потерявший то ли совесть, то ли остатки здравого смысла.       Брюнет задвигал что-то излишне грамотное и умное, а Дима делал вид, что внимательно слушал, мне хотелось побыстрее свалить, но пока возможности не появлялось: возвращаться на линейку было сродни пытке, школа охранялась, а уходить домой без вещей было несуразно и тупо. Посему, поудобней устроившись, я рандомно нажала на первый попавшийся фанфик и погрузилась в корявую атмосферу происходящего, из которой меня то и дело вытягивал заскучавший Сергей, пытающийся начать диалог то со мной, то с Дмитрием. Выходило из рук вон плохо: парниша нервничал и начинал говорить на темы, что должны были стопроцентно зацепить меня за душу, — о вере. Не выдерживав этой психологической давки, я всё же ответила:       — Ох, Серёжа, избавь от грешных монологов об итсизме, — сарказм пронизывал, шатен, сидевший совсем рядом, хохотнул и на мгновение оторвался от телефона, наблюдая за начинающимся цирком.       — Апатеизм похуже, — слащавый ответ и не менее милая улыбка проскользнула на его устах.       — Дорогой, нахуй в другой стороне, я не собираюсь обсуждать с тобой веру в трезвом уме.       — Натуру нигилиста припрячь до лучших времен. К чему эта безосновательная агрессия? — фыркая, будто выражая собственное недовольство, Сергей достал вторую сигарету и, ожидая моего ответа, смачно затянулся.       — Быть может, виной вовсе не она, а твоя тупость? — Мальборо медленно тлела, зажатая меж его тонких бледных пальцев, точно как у очередного вампирчика из мелодрам для девочек от тринадцати и старше. Сильно выступающие синие вены, скрытые грубой тканью чёрного пиджака, фарфоровая кожа. Идеал, но мозгоёб: это перекрывало все его плюсы, ставило жирную точку на наших взаимоотношениях, которые он старался наладить.       — Чем же я тебе так не угодил? — резво и злобно, точно змея, он всматривался тёмными глазами в душу, пытаясь найти там хоть что-то: каплю сострадания, желания подружиться или намёк на что-либо большее. В душу я, к слову, не верила.       — В алфавитном порядке или по нарастанию противности? — хохот вперемешку с горечью, спасительный звонок и Дмитрий, вовремя уведший меня от Сергея, попытки подружиться которого были нагло обесценены и выброшены.       Класс заполнялся людьми, коих, казалось, было ещё больше. Около сорока человек занимали свободные места, даже мне пришлось тесниться и брать «под крыло» какую-то миловидную блондинку, смотрящую на меня как на божество, с неба сошедшее. Оставалось лишь гадать, к чему весь этот балаган и почему нельзя было по человечески начать учебный год. Никто ни черта не понимал, все ждали классную руководительницу, что появилась через парочку ужасных минут и произнесла весьма неутешительную новость:       — Мы решили изменить состав параллелей.       Вокруг послышались неодобрительные возгласы, свист и желания убить директора нахуй. Приоткрыв рот, я уставилась на доску и, находясь в себе полностью и без остатка, пыталась свыкнуться с мыслью о том, что теперь придётся привыкать к новым долбоёбам. Тяжко вздохнув и решив, что это не играет особой роли, я наблюдала за происходящим в кабинете зоопарком, где каждый пытался перекричать другого. Классная пыталась успокоить, не понятно только кого — себя или подопечных. Для неё это особенный мозговынос: определи ей в класс парочку-тройку хулиганов, добродушная женщина обязана будет получать ежедневных люлей за них.       — Послушайте, дети, мы хотим как лучше. Это поможет повысить вашу успеваемость. Да и вам пора бы уже определиться, к чему вы стремитесь в этой жизни, — пытаясь выглядеть как можно строже, она нервно поправляла очки и стучала пальцами по ровной поверхности большого стола.       — Пора бы уже смириться — ко дну, — не удержавшись от язвительной усмешки парировала я, задевая информатичку и доводя до неявной истерики. Мне было стыдно за своё поведение и острый язык, но поделать с этим хоть что-то я была не в силах.       Класс подтверждающие завыл, подхватывая мои слова и раз за разом донося их до Людмилы Павловны. В отличии от стада, я понимала — решение уже принято. Все точки над «е» расставила директриса, грозно хлопнувшая дверьми и опасно посмотревшая на нас предупреждающим взглядом.       — Итак, уважаемые десятиклассники, в «А» класс войдёт…