крики в никуда

Пароль от твоего вайфая он помнит наизусть. Хотя стирает себе память каждое утро, когда просыпается и молится, чтобы ты спала и не смогла увидеть, как он исчезает. Будто бы ты опять всего лишь снишься. Будто бы ты не будешь сниться в любом другом городе. Дядя в телевизоре без пяти два ночи вещает, что воздуха в акваланге в среднем хватает на сорок пять минут. Ты усмехаешься и переводишь взгляд обратно на ноутбук, потому что спустя три года ты можешь плавать и по часу, и по полтора. Просто потому, что научилась задерживать дыхание и погружаться ещё глубже. С его появлением тебе все больше становится наплевать на себя, не правда ли? Твои глаза на правом нижнем углу монитора. В Печоре начинаются новые сутки, но ты не уверена, зачем тебе эта информация, если ты знаешь, что он сейчас где-то в Калиниграде/Краснодаре/Иркутске/Владивостоке. Спасибо Башкирскому Университету за то, что ты настолько загружена, что не находишь даже минутки открыть список дат и городов тура. Синяки под глазами увеличиваются в геометрической прогрессии, руки трескаются и краснеют так, будто это ты живешь в минус сорок, а не он, и когда ты думаешь об этом, то обнаруживаешь, что его гораздо больше, чем предполагалось изначально. Твой телефон всегда лежит экраном вниз, все диалоги замьючены, звуки уведомлений отключены. У тебя в голове только Башкортостан, игрушки для брата и «оценка комплексного использования водных объектов», в твоей карте памяти, состоящей в основном из научных фактов, нет места для русского рэпа и парня, который носит куртки поверх двух толстовок и улыбается исключительно по праздникам. Ты не думаешь о нем, когда просыпаешься в шесть вечера или ложишься в девять утра. Ты думаешь только о том, что иногда тебе не хочется просыпаться вообще. Макс помнит, конечно же помнит, что ты сова. Поэтому заваливается к тебе исключительно в одиннадцать-двенадцать, сразу после концертов, если находит силы. Или за один день, в половину десятого, когда программа «Время» на первом канале уже подходит к концу. В этот раз он устанавливает новый рекорд. Ты знаешь, что это он, потому что только он звонит в дверь так настойчиво. Но не знаешь, почему всегда открываешь. Говорит, что у них времени до шести утра. Потом у него поезд. И тыкает тебе своим телефоном. – Ты дурак? Здесь не московское время, – говоришь ты, сама не зная, для чего. Он на ходу снимает с себя тяжеленные берцы, что-то бормочет себе под нос, и ты не совсем понимаешь, пьян он или действительно просто хочет спать. – Мне стоит выделить для тебя личный ящичек в шкафу, или ещё рановато? – Выделяй целых два, одного мало будет, – Максим падает звездой на твою идеально расправленную кровать. Ты не позволяешь себе признать, что в твоей спальне он выглядит органично. Он настолько здоровый, что ноги начинают свисать, и когда ты, окаменев в дверном проёме, начинаешь его рассматривать, то уже не ищешь ответы на свои вопросы. Просто надеешься, что он сейчас заснёт, и тебе не придётся с ним разговаривать. Ему достаточно одного единственного взгляда, чтобы ты вышла с ним на балкон, хотя сама не куришь. И не собираешься. И никогда не позволишь себе пойти у него на поводу. И вот ты стоишь у балконной двери, пока он достаёт из новой пачки толстую сигарету, прожигаешь его взглядом, и конечно же, не снимаешь очки, ты же не хочешь быть раскрытой. – Это третья за день, – поясняет Максим, смотря на колышущий огонёк и обжигая пальцы нагревшимся колесиком зажигалки. – Мне наплевать, – не договариваешь ты «Максим». Кажется, в каком-то недавнем интервью он сказал, что не курит больше одной в день. Что же заставило его так волноваться? Интересный факт: Максим не всегда знает, в каком городе он проснётся на следующий день, но всегда знает, что когда он заезжает в Уфу, ты дома. – Я хочу, чтобы ты убрался отсюда. Ты не можешь заваливаться ко мне во втором часу, чтобы пафосно покурить в моей лоджии, которую я сегодня весь день убирала, ты не можешь... – Я видел мою толстовку на вешалке в прихожей. А ты говорила, что не скучаешь. Каждый раз, когда он к тебе приходит, Максим просит сварить ему кофе, и потом оставляет кружку в одном и том же месте. И каждый раз ты не можешь вымыть её по несколько дней. – Я хожу в ней выкидывать мусор или в перекрёсток напротив, – ты звучишь убедительно, для всех, но не для него. – Юна ты ещё душой, Алинка. – Чему я удивляюсь, – ты оставляешь его, затягивающегося второй сигаретой и уходишь дальше работать на кухню. Разогреваешь суп и переключаешь телевизор на ночные новости. Хруст от всего скопившегося внутри твоих рёбер настолько громкий, что ты не слышишь, как он подходит к тебе сзади. – Сколько работ тебе ещё нужно написать, чтобы ты перестала меня игнорить? Боль отступает ровно на те пять секунд, пока он утыкается в твои только высохшие волосы своим носом и сжимает твои плечи. Когда ты рефлекторно выпрямляешь спину, она возвращается втройне. Ты не отвечаешь на его вопрос, наоборот, продолжаешь игнорировать. Начинаешь печатать бессвязный поток слов в надежде, что он перестанет своими тяжёлыми руками тебе разминать плечи и, если не уйдёт, то хотя бы отсядет. – «...Целью исследования является разработка методики обоснования эффективности хозяйственного освоения»... Как ты вообще в этом разбираешься? – Максим едко усмехается. Ты прикусываешь язык, но не оборачиваешься. Игнорирование – один из самых жестоких видов насилия. Твой суп остывает. – Это обед или завтрак? Алин, у меня поезд через несколько часов. Ты не видишь, но знаешь: он прикусывает губу, закатывает глаза, почти неслышно шипит «ну не хочешь, как хочешь». Ты рассыпаешься, как керамическая кружка о пол, когда он идёт к тебе в спальню, быстро выкуривает полсигареты, ставит будильник и засыпает. Ты пьёшь очень редко, но сейчас ты достаёшь из дальнего шкафчика оставленную Лизой бутылку коньяка и делаешь глоток прямо из горла - обжигает, но зато приводит сразу в чувства. Никаких закрытых дверей. У Максима взгляд медведя - медведя, который разгуливает по его родной Печоре каждый январь. Ты думаешь, что если этот самый медведь откусит Максиму палец, то парень, должно быть, вовсе ничего не почувствует. Ты никогда не лазишь в чужие телефоны, но знаешь, что ты далеко не первая в его списке контактов. Есть Аделина Казань, есть Александра Москва Сити, есть просто загадочная А из Питера. Сколько раз он тебе писал просто так, а не когда находился где-то поблизости от столицы всего русского рэпа? Каждый раз хочешь сказать «Макс, иди нахуй» и дать ему по лицу, чтобы его искривлённая челюсть наконец-то была вправлена. Каждый раз хочешь хлопнуть дверью прямо перед носом, чтобы его дорогущие очки слетели и разбились также, как твоё сердце в тот холодный май. И холодный октябрь. И так дальше по списку. Каждый раз хочешь, чтобы он слышал «абонент недоступен, говорите после сигнала», и не более того. Но вместо этого ты говоришь ему, когда он обувается и готовится к очередному побегу, совсем безразличное: – Ты бы трек обо мне написал, что ли. Он отмахивается и кормит завтраками, а в этот раз игнорирует просьбу, и когда ты осторожно выглядываешь в окно, то видишь, как он стоит и смотрит на твой этаж. Через пять минут приходит сообщение о том, что ты – единственное, что заставляет его возвращаться сюда. Ты начинаешь пить успокоительные, хвала всем богам, что не фенозепам, тонешь в работе, и твои раны если не заживают, то хотя бы застывают и прекращают ныть. Месяц, чтобы написать научную работу. Две недели, чтобы отредактировать курсовую. Пять дней, чтобы вымыть эту чёртову кружку. Ровно сутки, чтобы сообщение в телеграме пропало из чата. Десять часов, чтобы не думать о нем, а потом ты срываешься. Его голос - это две пачки в день, но поставленный и завораживающий. Он говорит грамотно, но немного безэмоционально и ровно, как любой другой человек с севера. И когда ты сидишь на лекциях, когда ты слушаешь других на скучных конференциях, ты думаешь только о том, что из него вышел бы неплохой диктор, его голос мог бы украсить самый неинтересный текст. Но если для остальных его голос - мёд для ушей, то для тебя – фальшивая нота на пианино. Отношения (отношения ли?) с ним – песня номер один в хит парадах, которую крутят на всех радиостанциях и музыкальных каналах: тебе некуда от неё деться, ты сначала сопротивляешься, а потом сдаёшься и привыкаешь к ней. И если эти отношения не заканчиваются хэппи эндом, то хотя бы с твоей карьерой все хорошо: ты поступаешь в аспирантуру в Москву. Главное, чтобы никто не узнал, что ты это делала на спор и вовсе не планировала туда поступать. Главное, чтобы Максим об этом не узнал. Но Максим появляется на следующий день, не звонит, а сразу выбивает дверь, вбегает в гостиную и прижимает тебя, непонимающую, к себе. Ждёшь, пока он скажет что-то из серии «да я просто мимо проходил» или «как удачно совпало, у меня концерт завтра», но ты знаешь. Знаешь и чувствуешь его, чувствуешь, как борода колется о твою ключицу, но кажется, ты даже ловишь кайф от этого. Максим еще более молчаливый, он не спрашивает, как ты доехала, не спрашивает, почему именно этот район, нашла ли ты работу. Не спрашивает, что происходило эти полгода в твоей жизни. И оно к лучшему, на самом деле – какая кому теперь разница, главное, что ты здесь, что он здесь. Стирай и рисуй все по новой. С одной стороны, мог бы и поинтересоваться. С другой – а часто ли его видят, ну, настолько уязвимым? Максим тот самый человек, проходя мимо которого ты всегда опускаешь глаза, а если не опускаешь, то подгибаются коленки, потому что смотреть на него – опасно для своего здоровья. Во время разговора его голос ни разу не повысится или понизится, ни разу не сорвётся, но от этого тебе не легче, наоборот, ты мечтаешь залезть обратно в собственную мать и заставить её сходить на аборт. Лишь бы не разговаривать с этой ледышкой. И тебе только сейчас становится понятно, почему эта ледышка в итоге растаяла: Максим не твоя противоположность, которой являлись все те, кто был до него, ты не сходилась с ним, как стихи и проза, как лёд и пламень. Он не твой брат-близнец, от которого ты бежишь, потому что видишь в нем себя. Не копия твоего отца, из-за которого ты раньше просыпалась по ночам. Ты не веришь в соулмейтов, но кажется, это именно то, про что говорят «идеальный мэтч», «инь и янь». Гармоничное и дополняющее друг друга нечто. Если тебе будет так понятнее, алмаз среди стекла. Обоих не убила химка, лютые зимы, детство в бандитских районах и могильные плиты стабильно раз в полгода. Кому он ещё смог бы рассказать о том, как Сбербанк работал в воскресенье, о целом складе трупов в армейке и том, как он дрался с волками? Ты знаешь слишком много, но об этом никто не догадывается. Значит, тебе подвластно всё. Иначе он бы не остался с тобой ночевать. И это первый раз, когда ты с ним засыпаешь сразу же, интуитивно понимая, что тебе не нужно думать о том, уйдёт ли утром или нет. Потому что знаешь, что не уйдёт. А все остальное уже не имеет значения. Один ноль в твою пользу, в первый раз. И один единственный скаченный альбом на телефоне. И две пустые пачки винстона, валяющиеся на подоконнике. И три длинных звонка в дверь. И четыре толстовки, спрятанные в самый дальний ящик. И пять тактов сердца, но никак не те шесть слов, которых тебе ещё никто не говорил: – Ты знаешь, что я люблю тебя? Ты не отвечаешь. Шесть слов и одно сообщение, которое приходит именно тогда, когда твой телефон случайно оказывается в его руках. Сколько секунд Максиму нужно, чтобы молча положить твой телефон на стол, также молча уйти и беззвучно закрыть дверь, ты посчитать не успеваешь, потому что катастрофа необратима и сметает с земли абсолютно всё. Глеб: встретимся завтра?