Весь в тебя

На кухне оглушительно свистит чайник. Крышка подпрыгивает, бьется о края, добавляя к свисту противный металлический грохот. Римус резко взмахивает палочкой, и шум стихает. Он дотрагивается до висков — в голове шумит, кровь глухо бухает внутри черепа, в такт пульсу тикают часы. Из спальни доносится возня, вздох, потом — пение. — Бай-бай, моя лапочка, на охоте наш папочка. — Тонкс? — кричит Люпин. Никто не отзывается. Скрипят половицы, снова вздох. — Он заячью шкурку принесет, нашу детку обернет. Люпин встает. Ему отчего-то тревожно, ноги не желают слушаться и словно прирастают к полу. — Тонкс? Дора? — еще раз зовет он без особой надежды. Молчание. Скрип. Он с трудом делает шаг, еще один, протягивает руку и хватается за дверной косяк, подтягивая следом все свое одеревеневшее тело. В едва освещенном коридоре спиной к нему стоит Андромеда. Она крутит что-то в руках, переминается с ноги на ногу, и от этого скрипят половицы. Люпин с облегчением выдыхает. — Андромеда? Не знал, что вы к нам заглянете, — окликает ее Люпин. Она оборачивается. Ее волосы спутаны, Люпин делает шаг к ней, поднимает руку, чтобы поправить локоны, но Андромеда отводит его пальцы. Она улыбается, на ее зубах отпечаталась красная помада. — Нимфадора родила, — говорит она шепотом. — Как? Еще ведь слишком рано! — Люпин хочет пройти мимо Андромеды, но она вцепляется ему в запястье, больно вонзает в кожу ногти. — Это мальчик, — говорит она, не убирая руки. — Весь в тебя. Она смотрит на Люпина внимательно, все так же улыбаясь, потом вздыхает, вручает ему какой-то сверток и уходит. Когда он оборачивается, ее уже нет в коридоре. Люпин смотрит на сверток — это скомканная простыня, синяя ткань в мелкий цветочек. В нос бьет резкий запах — чего-то животного, первобытного, пугающего. Он отбрасывает простыню в угол, но запах не пропадает. Люпин смотрит на свои ладони — они перепачканы слизью и кровью. Вход в спальню совсем рядом, Люпин бежит со всех ног, но не приближается. — Бай-бай, моя лапочка, — доносится из-за двери. — Тонкс! — кричит Люпин и наконец хватается за дверную ручку. Испачканные кровью пальцы соскальзывают, никак не могут зацепиться за металл. Люпин врезается в дверь плечом, и она подается. Внутри темно, только пробивается сквозь занавески тонкий лунный луч. Тонкс сидит к нему спиной в кресле-качалке, которое она притащила в их крохотную квартирку, когда узнала о беременности. «Представь, как удобно будет укачивать малыша», — сказала она тогда. Люпин видит только ее затылок, волосы — на этот раз пепельно-белые с парой темных прядей, босые ноги и руку, лежащую на подлокотнике. «Кап» — он оглядывается, ищет источник шума. «Кап». Звук совсем рядом. Он делает шаг к Тонкс, и к равномерному звуку капель добавляется чмоканье и кряхтение. — Милая? — зовет Люпин. Тонкс оборачивается. Она смотрит прямо на него, но глаза ее пусты, в них нет радужки и зрачков, только молочная пустота. — Вот и папочка, — говорит она и снова начинает петь: — Бай-бай, моя лапочка, на охоте наш папочка. Он заячью шкурку принесет, нашу детку обернет. Люпин обходит кресло кругом, чуть не поскальзывается — на полу натекла темная лужа. «Кап!» Люпин смотрит на Тонкс. Она совсем нага, ее живот выглядит, как огромный арбуз. Арбуз, который изнутри прогрыз вредитель. Словно, выев самую мякоть, но не насытившись, он выбрался наружу, чтобы поискать пропитания в другом месте. У самого лобка зияет рваная рана. Неровные края кожи выгнуты наружу, Люпин может видеть волокна мышц, ошметки нежно-розовой, как ветчина, матки, желтоватые прослойки жира и лоснящиеся, как черви после дождя, сгустки крови. «Кап»! Он пытается кричать, но губы все равно что слиплись, и вопль, надсадный, дикий, бьется внутри него, грозя выбить барабанные перепонки, выдавить глаза и хлынуть наружу через них, раз уж через рот не выходит. «Кап» — кровь струится по ее лобку, покрытому светлыми волосками, пропитывает небесно-голубой детский пледик, обивку кресла и просачивается наружу. «Кап» — лужа под качалкой становится чуть больше. Тонкс улыбается. Она медленно заправляет локон за ухо, в ее шевелюре появляется еще одна темная — красная — прядь. На сгибе ее локтя лежит нечто — это явно младенец, но не человеческий, Люпин не сомневается в этом ни на секунду. Хребет выпирает, тонкая кожа, обтягивающая острые позвонки, покрыта длинными спутанными волосами. Ступни огромны, уши заострены, Люпин видит, как нервно дрожит тонкий хвост. Младенец ест, припав к материнской груди, жадно мнет ее пальцами с острыми коготками, громко чавкает. Люпин, к счастью, не видит его лица. Его мутит. — Такой голодный. Волчий аппетит, — воркует Тонкс. Она отрывает чудовище от себя и протягивает, взяв под мышки, Люпину. Ее левая грудь напоминает неведомый фрукт, то ли яблоко, то ли гранат, — надкушенный и брошенный, только вместо мякоти — плоть, гроздья желез, а вместо сока — смешанная с молоком кровь. Ребенок хрипит, недовольно плачет. Люпин с ужасом смотрит в его лицо и видит свои глаза, свой окровавленный рот, острые мелкие зубки. — Правда ведь он похож на тебя, Римус? — спрашивает Тонкс. — Возьми его. Ребенок тянется к нему, морщит лоб, кряхтит. «Кап» — к луже добавляется белая и алая капля. «Кап». «Кап-кап». Тонкс вдруг неестественно застывает, губы ее по-прежнему растягивает улыбка — жуткая в своей неуместности. Глаза, и прежде пустые, потухают, становятся серыми и безжизненными. Ребенок дрыгает ножками в ее руках, и все ее тело дергается в такт его движениям, словно она переломанная марионетка. Просто мертвая кукла. Точно не живой человек. Люпин кричит — губы наконец его слушаются, крик обжигает легкие, разрывает голову на части. Он просыпается от надрывного свиста чайника. Взмахивает палочкой, с которой и уснул, уронив голову на руки, прямо на кухонном столе, дожидаясь, пока вскипит вода. В доме тихо, только тикают часы да бухает в груди его перепуганное сердце. Люпин бежит в спальню, распахивает дверь — Тонкс там, в их постели, спит на синей простыне в мелкий цветочек, раскинув руки и сбросив на пол одеяло. Ее живот совершенно плоский, и он не станет значительно больше еще несколько месяцев. Кресло-качалка задвинуто в угол. На нем лежит свернутый небесно-голубой детский пледик. Люпин возвращается на кухню. Его руки дрожат, он с трудом дышит, сердце сбивается с ритма. Проходит пара минут, и Люпин начинает плакать. Он рыдает до самого рассвета, как ребенок, захлебываясь, булькая горлом, вытирая рукавом слезы. Когда первый розовато-золотой луч проникает в кухню, он успокаивается. Собирает кое-какие вещи, достает перо и пергамент, пишет записку — «Отправляйся к родителям, они позаботятся о тебе. Римус». Долго раздумывает, добавить ли в конце «люблю», и, так и не решив, когда из коридора доносится скрип половиц, аппарирует. Тонкс, заспанная, в пижаме, позевывая, заходит на кухню. — Римус? Ей отвечает только тиканье часов.