Knees

…You wanna hold my hand and then you won't You say you love me then you don't You keeping me running and running around… Новая песня Биби играла по радио, заполняя тишину, царящую в машине. Донхек коснулся лбом стекла, стараясь отвлечься от слов, вплетенных в надрывную мелодию, не замечать, как они тихо отзываются внутри, в районе сердца. В окне мелькали пустынные в такое время улицы, а атмосфера в автомобиле не располагала к разговорам. Хек украдкой взглянул на сидящего за рулем Марка. Назвать его своим парнем даже спустя почти полгода отношений язык все еще не поворачивался. Донхек вообще не уверен, что у них с Минхеном отношения. И отношения ли. Донхек не знает. Марк, видимо, тоже. Донхек думать о своей личной жизни не хочет. Не хочет верить, что ошибся. Не хочет отпускать свое сердце с Минхеном за компанию. Марк — красивый, талантливый и популярный. Добрый. Золотко в целом, гордость родителей и университетской команды по плаванию. Почти отличник и активист. Донхек уверен, что это важно, но он два года назад влюбился не в такого классного Марка, а в Минхен-хена, который с подработки, растрепанный после ночных смен, который задерживался помочь Донхеку с расстановкой товара и оставлял младшему вкусняшки со смешными записками. Минхен из обеспеченной семьи, переехал из Ванкувера в Сеул год назад, и зачем он подрабатывал, Хек искренне не понимал, а старший отмалчивался, улыбаясь хитро. — Студенческая жизнь, Донхек-а, ты поймешь. Куча мелочей, касаний и улыбок и voila, у Хека краш на старшего страшный, страшно сильный. Страшно было сказать маме, что вот она, первая, большая и светлая, вот только «она» это «он», и звать его Марк Ли. Мама как в программе поняла, приняла и сказала, что любовь — это прекрасно. Волшебно. Вот только каникулы закончились и подработка тоже. Показалось что все, конец лавстори, которая даже не началась, но у жизни, или кого-то наверху, свои планы, и в первый день в университете Донхек выхватывает взглядом знакомый до боли вихрастый каштановый затылок. Искра, буря, безумие. Донхек счастлив, Минхен, вот он — рукой подать, а студенческая жизнь обещает быть великолепной. Вот только иллюзии разбиваются быстро, оседая осколками в сердце, когда Минхен-Марк мимо проходит, не удостоив даже взглядом Хека и его друзей. В взгляде Джено сочувствия целая тонна, что придавливает с головой, а Джемин лишь обнимает, в кои-то веки прикусив язык. А Марк со спортсменами тусуется, не компания, а доска почёта, и Донхеку с его посредственностью там не место точно. Все так думают. Даже сам Донхек. Любовь свою безответную он прячет глубоко-глубоко, надеясь, что она потеряется, исчезнет, а не будет открытой раной кровить при любом минхеновском появлении в радиусе десятка метров. Получается так себе. Но Донхек учится. Учится на дизайнера и жить дальше. А потом, это что, шутка такая, да? Донхек не понимает, как так получилось, что у них проект на шесть недель, работа в паре с ребятами со старшего курса ай-ти, а Минхен с ним в паре. Донхек не верит: смотрит то на Марка, то на Бэкхен-хеннима, который с хитрой улыбочкой сидит, радуется своей задумке. Не-смеш-но. Донхеку не смешно, почти больно, на самом деле, но он терпит. Ожидает чего угодно от первой встречи по проекту, Марка любого, но получает Минхена, сбивчивые объяснения, оправдания скорее, но Донхек покупается, верит. Чувства цветут в груди пышным цветом, Хек старается прятать вот это все цветущее и романтичное, но выходит не очень. Особенно когда поздние прогулки от библиотеки, до дома Донхека, и однажды рука в руке, тихий шепот: «ты мне нравишься, Ли Донхек» и поцелуй. Бах! Донхек ног не чувствует, сердца тоже, — кажется, это счастье, но он не уверен. Время до конца проекта пролетает в поздних свиданиях, пойманных украдкой поцелуях, куче плохих фильмов и бессонных ночах за работой. Проект получается блеск и получает заслуженные 6.0 за технику и артистизм трудящихся, вот только. Только Минхен снова Марк, и Донхека для него нет. Днем. А ночью теплые руки крепко обнимают и тихий шепот в шею, что-то про «не поймут» и «каминг-аут». Минхен не готов, Донхек верит. Минхену и в него, — что тот признается друзьям, а остальное они переживут. Донхек верит. Вот только неделя за неделей, а они все еще тайна под покровом звездного неба. Донхек будто в очень плохом ромкоме. И это совсем не смешно. Больно. Тайны — это больно. Джено смотрит вопросительно, но молчит, Джемин заполняет болтовней недосказанность, отвлекая от слона в комнате. Донхек выдерживает недели три, а потом, искра-буря-безумие, рыдает в ванной в объятиях Джено, к которому зашел отдать учебник. Минхен, он хороший, любимый, донхеков и с донхековым сердцем в руках. Марк тоже хороший. Наверное. Донхек не знает, пытается так думать, не обращать внимания на девчонок, вьющихся вокруг старшего и: «пойдем с нами выпьем, оппа, будет весело, пойдем, оппа». А Марк-оппа идет. И не раз и не два. Донхек ругаться не решается в первый раз, во второй. Возвращается ведь к нему, — под шерстяной плед и к дурацким фильмам. На н-ный раз Донхека прорывает. Донхек ругается и кричит, питая злость от раненного сердца. В ответ тишина и тихое «прости». Донхек молчит, думает и прощает. И по кругу. Донхек привыкает. Или он устал просто. Донхек не знает и старается не думать. Не говорить. Не трогать эту хрупкость, чтобы своими руками себе сердце не разбить. Между ними несказанных слов больше, чем общего. Больше, чем их большое и светлое. Донхек верить не хочет, но все это не чинится, не исправляется. Машина останавливается, Донхек отвлекается от мыслей в стиле: «как он до такой жизни докатился», и смотрит на Минхена. Тот касается донхековой руки, тепло, нежно, по-минхеновски так, вот только в глазах — Марк, отстраненный и закрытый. Донхек иногда с трудом верит, что человек один. Молчание. Донхек не знает, что сказать, да и зачем? Смотрит на улицу, замечая у кофейни Джено. Неловко наклоняется и целует Минхена в губы, быстро, для галочки, кажется, и шепчет привычное: «люблю тебя», чтобы услышать привычное машинное — тишину в ответ. Дома вот, у двери — его любимое — тихое: «люблю тебя больше, Хек-а». Донхек мысли об этом давит на корню, хватает рюкзак и вылезает из машины, с привычной уже быстротой — наловчился за полгода практики. Торопливо идет к Джено, не оборачиваясь. Ханна Монтана в жанре драматичной драмы, а не жизнь, чтоб ее. Хек над мыслью хихикает, шутка смешная, ситуация токсичная. Не за горами мелькает нервный срыв. И от этого еще смешнее. Джено качает головой, обнимает крепко, цепляет холодную донхекову руку, в другую пихает привычное американо и тянет Донхека в сторону универа. И так каждый день. Доброе утро, ноль из десяти, Донхек не рекомендует. Донхек свою жизнь вообще никому не рекомендует — вредно для здоровья. Джемин шутит, что друг на призрака похож, Донхек надеется, что тот шутит. Донхек, кажется, живет на кофеине и нервном напряжении, ковыряет еду на обеде, не больше. А вечером не до ужина. Да и со сном сплошное его отсутствие. Ренджун на него полчаса орал вчера, закончил тираду тем, что Донхеку пора свою вредную привычку в лице Минхена-Марка бросать к чертям, пока та в гроб не свела. Донхек что-то промычал в ответ и смылся к сопящему на диване Минхену под бок. … With a taste of your lips, I'm on a ride You're toxic, I'm slippin' under A taste of a poison paradise I'm addicted to you Don't you know that you're toxic?… В университете гул и громкие разговоры, все только про первенство города, что сегодня будет. Тэен—Джехен—Марк−Джонни, и так по кругу. Все с утра в боевом фанатском раскрасе, учиться не настроены. Донхек привычно наушники в уши с привычными песнями, и просачивается угрем в сторону своей аудитории. После звонка выясняется, что преподаватели тоже не очень настроены учить и Донхек достает скетчбук. Рисует что-то непонятное и абстрактное, темное и непонятное. Пары всего две сегодня, а потом в бассейн. Донхек вздыхает, надеется, что его земля поглотит там или метеорит на голову рухнет. Но там, наверху, любят шутки пожестче, и Донхек находит себя на трибуне перед бассейном. Вокруг все гудит, внизу столпились команды сеульских универов, тренеры и менеджеры, судьи и организаторы. Темно-синюю форму Сеульского Донхек замечает сразу. И прикрывает глаза. Кажется, засыпает даже на плече у Джемина. Просыпается от невыносимого шума. И видит, как ярким всплохом из воды на финише мелькает шапочка Марка. Вот кто бы даже сомневался. Донхек даже рад. На несколько ярких минут. Вокруг все обнимаются и хлопают радостно в ладоши. Донхек почти в этой эйфории, вот только отдаленно как-то. Сил радоваться особо нет, и остатки исчезают, когда он видит, как к Минхену подлетает Юна, менеджер клуба, и бросается старшему на шею. И целует. Глубоко и страстно. Хек, кажется, слышит хруст, головой трясет, надеясь, что это его больное воображение и сон, но картинка не пропадает и даже хуже становится, потому что Марк девушку целует в ответ. Донхеку больно очень. Донхек убегает, прячется в старом парке, который его убежище. Кажется, плачет. И Донхек и небо, из солидарности, вероятно. В себя приходит когда яркий свет фонарей начинает резать красные от слез глаза. Хочется домой, в тепло родных рук. Вот только идет Донхек в сторону общажной комнатки Джено, где и проводит еще неделю с простудой. Температура туманит мозги, а от насморка тянет плакать. Или это стекляшки внутри, — Хек не знает. На периферии Джено с кем-то ругается за дверью, не пускает что-то громкое, знакомое. Джемин готовит ему кашу и показывает смешные видосики с тигрятами. Донхеку, наверное, лучше. Вот только внутри пусто. Донхек на здоровье не жалуется, выздоравливает. Совершает трусливую вылазку в минхеновскую квартиру: забрать вещи, оставить ключи и осколки того, что подарил, и что так легко забрать. Склеить, может, или так, на память, оставить. Чтоб помнить, что чушь это — большая и светлая. Донхек даже не злится, не винит, он просто больше так не может. Слушает лекции норенминов о том, что себя ценить надо и любить. Донхек этого себе задолжал много. Пора по счетам платить. И Донхек готов. …A perfect lie, a kiss goodbye It's all a game, we'll stay the same But he don't love me No, he don't love me… Донхек не готов. И, наверное, никогда не будет. После недельного отсутствия возвращаться страшно. Он сжимает руку Джено в своей и заходит в высокие стеклянные двери. Холл привычно гудит. Донхек почти спокоен, — никто о его тайной трагедии не знает, на то она и тайная, — продвигается тихонечко к аудитории, где пары по истории искусств. И все почти хорошо, привычно. Кроме стоящей у дверей фигуры. Донхек не готов. Донхеку холодно и одиноко. Хек останавливается, спиной наталкивается на идущего позади друга. Донхек почти в панике. Донхек цепляется за Джено как за круг спасательный, — утопающий из чата вышел, сам себя не спасет, не может. Джено рядом теплый, сильный и, кажется, очень злой. Донхек даже удивлен. Джено смуглое сокровище тащит за собой на буксире к кабинету, а когда Минхен, —правда Минхен, — их замечает и шагает было навстречу, раздраженно выплевывает: — Сколько еще раз я должен повторить, чтобы ты съебался в туман, Марк Ли? Тебе тут не рады. Минхен ерошит стоящие торчком волосы и огрызается: — Твоего мнения вообще никто не спрашивал, Джено, − и обращаясь к Донхеку, с виной в голосе спрашивает: − Пожалуйста, давай поговорим? Донхек? К такому Минхеновскому голосу, который родной и привычный, с тоской и усталостью на лице, в комплекте идут глаза, грустные-грустные. Донхек в них тонет, поверил бы, если бы было чем. На слова Донхековой смелости не хватает, и он лишь мотает головой отрицательно, отсчитывая секунды, прячущие слезы в глазах. В очень грустных глазах напротив гаснет надежда, а Минхен, бросив взгляд на Джено, молча уходит под трель звонка на занятие. На пару Донхек идет плакать в мастерскую Бэкхён-хёна. Долго размышляет над тем сколько еще собирается плакать. … If I not all you need Then just set me free I'm down on my knees If you're not the one for me Then just let me be I'm begging you please… Второй день проходит в прятках от реальности за спинами то Джено, то Джемина, Донхек играет мастерски, гордится собой даже. Пока Минхен не ловит его в холле, у самого выхода. Джено на паре, Джемин его в кафе напротив корпуса ждет, утопающий тонет, спасения не наблюдая, лишь камнем молчаливое: «пожалуйста, выслушай меня», и теплая рука на запястье как камень тянущий ко дну. Донхек тонет. В пустоте, том, что должно было умереть еще там, спорткомплексе, во взглядах окружающих, пытающихся понять, что происходит. Донхек сам не до конца понимает, если честно, не знает, правильно ли поступает, в сомнениях тонет. В конце коридора мелькает что-то темно-синее и Донхека накрывает, накрывает с головой воспоминаниями, где не Минхен, но Марк, который совсем не Донхека. И в этот раз Донхек не верит. Кончилась верилка, все, баста. В голове играет та песня из их последнего утра, слова впиваются в мозг, и Донхек падает на колени. Минхен руку младшего отпускает, ошеломленно смотрит, не понимая, пока не слышит хриплое, сказанное куда-то в пол: — Пожалуйста, я прошу тебя, умоляю, оставь меня в покое. Пожалуйста — Донхек… Я…Х-хорошо, − слов миллион, но нужных Минхен не находит. Слон в комнате был вовсе не слоном, а бомбой с таймером, которая разрушила все хорошее-светлое, и прямым попаданием сломала двух людей. Минхену некого винить. Ведь это он нажал «старт». Кафель ловит соленые капли и слушает беззвучные всхлипы. Где-то внутри рушится все оставшееся, поломанное, порушенное и избитое, с грохотом шуршащих по полу кроссовок и оглушительной тишины. Хуже уже быть не может. Донхек в этом уверен. …Break my broken heart Give me all you got, all you got Break my broken heart Watch me fall apart, fall apart Ooh, ooh, I'm still breathing Ooh, ooh, so what's one more scar? Break my broken heart… Первые блины всегда комом, и Донхек искренне надеется, что это мамино правило и с походами на занятия работает. Срабатывает даже. Студенты сплетничают, говорят что-то там о команде по плаванию, Донхек не слушает, у Донхека LANY в наушниках и разбитое сердце не чинится. Все спокойно, пары как пары, домашка, контрольные, одним словом — обыденность. Вот только после последней пары он, выходя из кабинета, встречается взглядом с Ли Тэеном. Донхек мгновенно жалеет, что в одиннадцать не получил письма из Хогвартса и не раздобыл себе мантию-невидимку, потому что капитан команды Минхена-Марка целенаправленно двигается в его сторону и даже окликает по имени: — Донхек, Ли Донхек! Постой! Одногруппники удивленно на собрата-дизайнера глазеют, и бежать становится как-то несолидно. Донхек даже пытается улыбнуться. Получается, кажется, так себе, судя по тому, что улыбка на приятном лице Тэена блекнет и исчезает: — Можно с тобой поговорить? — Только не прям тут, − Хек кивает на толпу, которая внимательно смотрит, слушает, запоминает, чтобы потом было о чем за обедом посплетничать. Тэен соглашается, и они идут в комнату отдыха команды. Внутри пусто, неожиданно чисто, опрятно и пахнет кофе. Донхек оглядывает комнату, замечает на столе стаканчик кофе из их любимой с Минхеном кофейни у квартиры старшего. Тэен вздыхает и говорит в тишину: — Слишком много серьезных разговоров в этой комнате сегодня. Донхек заинтригован, природное любопытство побеждает, и он спрашивает: — Что ты имеешь в виду? — Полчаса назад Марк, сидя в том кресле, сказал мне, что уходит из команды, — Тэен вздыхает и интересуется, — Будешь кофе? Младший ошеломленно кивнул, переваривая услышанное. Донхек не понимал, отказывался понимать. Марк, нет, Минхен, плавание обожал, часами болтал о соревнованиях, тренировках. Донхек даже иногда завидовал немного тому, с какой страстью Минхен смотрит на блестящую гладь бассейна. А теперь он уходит. — А причем тут я? — едва выдавливает из себя Донхек, барахтаясь в океане вины, куда его как котенка швырнули буквально вот прям щас. Тэен улыбается: — Джонни сказал, что вы с Марком уже месяцев пять встречаетесь, вот и решил узнать: может ты знаешь, что случилось? — перед младшим на столе появляется чашка кофе, и парень садится в кресло напротив. Донхек пытается пазл сложить и хохочет. Тэен смотрит недоуменно, обеспокоенно даже, а Донхек перестать не может, знает, что надо, но, боже, это же так смешно. Тайна, так тщательно оберегаемая Марком-Минхеном, тайной вовсе не была. Боже. Два сердца вдребезги просто так. Чуваки наверху, вы — социопаты, если у вас шутки такие. Но Донхек смехуечку оценил, честно. Момент, когда он начинает плакать, Донхек как-то пропускает, где-то на периферии понимая, что у него, кажется, истерика. Тэен его обнимает, что-то говорит то ли ему, то ли кому-то еще. Донхеку честно все равно уже, он бессовестно сопливит футболку капитана и пытается успокоиться (нет). Донхек просыпается на диване все в той же комнате, уже полутемной, накрытый чьей-то огромной темно-синей спортивной курткой. Напротив в креслах сидят какие-то парни. Донхек промаргивается и опознает сидящих перед ним как Юно и Енхо, и тут же промаргивается еще раз, потому что у него явно что-то не то с глазами, если два самых популярных сердцееда университета прямо перед ним целуются друг с другом. Бог ты мой. Медленно садится и наблюдает, как Юно Джонни отпихивает, ворчит что-то и указывает на Донхека: —…видишь, проснулся, а ты. Джонни весело улыбается, чмокает возмущенного парня в нос, отчего у Джехена краснеют уши и покрывается красными пятнами лицо, и машет Донхеку: — Доброго утречка, малой, пить хочешь? Донхек пытается что-то сказать, но горло по ощущениям — Сахара в самом ее центре, и он благодарно кивает. Джонни встает, начинает шуметь шкафчиками в поисках бесхозной чашки и продолжает: — Я, конечно, не в такой ситуации планировал с тобой познакомиться, все ждал, когда Марк-и созреет, чтобы тебя с нами познакомить, а оно вон как неловко вышло-то, — оборачивается и интересуется, − лимона в воду добавить? Донхек отказывается и переваривает информацию. Тайна вовсе не тайна, натуралы вовсе не натуралы, сюр какой-то, честное слово. Перед ним ставят воду в стакане, украшенным узором из кроликов и морковок. Донхек жадно пьет, терзается любопытством по поводу стакана, но спросить решается другое: — Как вы узнали, что мы с Минхеном вместе? — Скажем так, не вы одни любите у бассейна по вечерам обжиматься, а Марк не знает, что у старшекурсников есть свои ключи от бассейна, чтобы тренить в удобное для них время, — Джонни усмехнулся, — мы вас увидели и сразу свалили, чтоб не мешать. Хотя вы бы даже апокалипсис бы тогда не замети… — Енхо, прекрати! — вмешался Джехен и влепил своему парню легкую затрещину, − веди себя прилично, а, придурок! Джонни поднял руки, сдаваясь, и с деланным испугом запричитал: — Хорошо, хорошо, только не бросай меня в терновый куст, − Юно нахмурился, но махнул рукой и повернулся к Хеку, — дело ведь в том, что произошло на эстафете, да? — мягко спросил старший — Да, но не только, — Донхек вздохнул и, решив, что хуже уже не будет, вывалил на слушателей интро «в предыдущих сериях» к данному моменту. Со старшими было хорошо, легко даже. Когда Донхек закончил с историей и двумя носовыми платочками, любезно предложенными Юно, Джонни не улыбался. Он потрепал Донхека по светлой макушке и спросил: — Ты ведь все еще любишь его, да? Донхек кивнул. Не хотел больше, но любил. Осколки большого и светлого заинтересованно тренькнули. — Ну вот и хорошо. Хорошо, — Енхо взглянул на пиликнувший сообщением телефон, — Дже, отвезешь его домой, ладно? А я пойду решу кое-какие вопросы, Тэен там, похоже, не очень справляется. — Тэен даже в своих отношениях с Доеном разбираться не может, куда ему еще в чужих шарить, — закатил глаза Юно. — но, ок, отвезу. — Ну ты-то у нас специалист, я смотрю, вот только кто от меня и своих чувств год с лишним бегал? — ухмыльнулся Джонни и, наклонившись, нежно поцеловал Юно, — пошел я — Иди уже, а. Донхек, наверное, вот такое большое и светлое себе хотел. Ночевать он, неожиданно даже для себя, остался в квартире Юно и Джонни, обнимая плюшевую акулу, позаимствованную из огромной кучи игрушек на диване. … I want you I can't let you go This moment of endless waiting I said I want you… Субботним утром на незнакомой для себя кухне оказались два очень знакомых друг другу человека и бутылка клея для осколочков в виде полупохабной записки от Енхо с угрозами в адрес одного конкретного корейца канадского происхождения, указанием, где, в случае чего, лежат всякие нужные для примирения вещицы, и вежливой просьбой если «вдруг что» воспользоваться гостевой спальней. Спойлер: с большой искренностью и криворукостью большое и светлое было склеено, и по рекомендации пингвинов — надежно обмотано сверху скотчем.