Обжигая руки

— Учитель, не стоит прятаться, позвольте этому ученику смотреть на вас, — Тихий голос Ло Бинхэ разносится по комнате, ввинчивается в голову, нарушая блаженное спокойствие. — Этот ученик очень скучал. Он ждёт, пока Шэнь Цинцю уберёт веер, ласково ведёт пальцами вдоль скулы. Поддевает подбородок, вынуждая смотреть в глаза, и едва прикасаясь, невесомо целует в губы. Приветствие, о котором они смогли договориться. Шэнь Цинцю не дёргается и не пытается увернуться, брань и проклятия не вылетают из его рта. Он не хочет, чтобы его зашили ещё раз — фантомная боль в губах до сих пор не даёт ему спать. — Этого ученика не было всего лишь день, неужели он уже успел соскучиться? — горло дерёт от этих слов, неприятная горечь обжигает язык, но Шэнь Цинцю всё же произносит их. Ему хочется вырвать свой единственный глаз, чтобы больше никогда не видеть Ло Бинхэ. Хочется разорвать чужую глотку голыми руками, вгрызться в неё, услышать, как трещат кости. Но вместо этого он лишь хлопает по кровати возле себя, предлагая присесть и мягко улыбается. Дорогие шелка и великолепная одежда, изысканные веера и украшения от лучших мастеров, лишь бы он не отворачивался. Сотни разнообразных блюд, десятки сортов превосходного чая, несчётное количество книг и музыкальные инструменты, лишь бы он продолжал улыбаться. Лекарства и целители, почти исчезнувшие шрамы, прирощенный язык и вновь целые руки, лишь бы он не отталкивал. Меч Сюаньсу не разлетится на осколки, пламя больше не охватит гору Цинцзин, и впредь никто не умрёт по его вине, пока он обнимает в ответ. Непомерная плата. Ничтожно-мизерная цена. — Мир становится серым без вас, учитель, — Ло Бинхэ опускается на пол возле кровати, и Шэнь Цинцю рефлекторно зарывается пальцами ему в волосы. Чёрные как смоль, густые и вьющиеся, они каскадом падают на плечи и спину. Это было бы даже красиво, если бы не хотелось снять с него скальп или намотать их на кулак и бить без остановки, даже после того как демоническое отродье затихнет. Но вместо этого Шэнь Цинцю лишь чешет за ухом и массирует затылок, ощущая, как от его прикосновений напряжённые мышцы моментально расслабляются. Приручённые, хорошо обученные животные. Шэнь Цинцю думает о том, что мир давно уже не серый, а чёрно-красный. Выженный до пепелища, на котором уже никогда и ничего не взойдёт: повсюду гниль и дерьмо, от которых уже не отмоешься, и нескончаемые реки крови, в которых топят всех несогласных. И всё это происходит из-за мерзкого, не имеющего права на существование демонического отребья. Шэнь Цинцю хочется кричать об этом, но вместо этого он смиренно отвечает: — Этот учитель очень рад, хотя твои слова звучат крайне смущающе. Ло Бинхэ смотрит неестественно красными глазами: в них столько похоти и желания, что тошнота подступает к горлу. Он улыбается так бесстыдно-игриво, облизывает пухлые губы, но Шэнь Цинцю видит лишь заострившиеся клыки и едва раздвоенный язык. Пару лун назад было и того хуже. Выродок не должен пересечь черту. — Нам удалось договориться о ремонте жёлтой дороги. По приблизительным подсчётам это должно занять не больше месяца, — Ло Бинхэ притягивает его руку к лицу и покрывает лёгкими поцелуями костяшки. По сравнению с его ладонями руки Шэнь Цинцю кажутся неестественно бледными и тонкими, словно у куклы. Он всё ещё ждёт, что ему переломают кости, ждёт, что от прикосновений кожа пойдёт волдырями и слезет вместе с мясом, но ничего из этого не происходит. — Большую часть затрат я беру на себя, уже отдано распоряжение о найме рабочих. Обе стороны согласны, по завершению работ останется лишь выделить солдат для патруля, и тогда торговый тракт вновь начнёт работать. Ло Бинхэ произносит это с гордостью и смотрит так требовательно, выпрашивая похвалу, словно глупый щенок кость. Лицемерная шваль. — Переговоры прошли спокойно? Ты никому, как обычно, не угрожал? — Конечно же нет, учитель! Этот ученик сделал всё, как вы попросили. Этот ученик не хочет расстраивать вас, учитель! Самое отвратительное — мерзавец врёт так искусно, что почти невозможно отличить ложь от правды. Его самодовольное, напыщенное лицо раздражает. — Этот учитель очень доволен тобой, Бинхэ, — Шэнь Цинцю продолжает гладить его по волосам, игнорируя язык, оставляющий меж пальцев влажные следы. — Этот ученик делает большие успехи, добиваясь процветания мирными путями. Ло Бинхэ притягивает его к себе, сжимая так крепко в объятиях, что кажется, будто вот-вот послышится треск костей. Трётся щекой о его бедро и впивается в тонкие пальцы, прижимаясь к ним губами. Почти урчит, словно объевшийся кот, когда Шэнь Цинцю гладит его, подставляется под руки, требуя ласки и внимания, сидит на коленях у обрубков его ног и утыкается мордой в подол его одеяний. Это всё похоже на какое-то безумие. Этот мир извращён и болен. Такие моменты Шэнь Цинцю ненавидит больше всего. — Всё ради вас, — челюсть сводит от этих слов, а во рту разливается горечь. Где-то на задворках разума раздаётся его смех, а боль когтями скребёт нутро, напоминая, что её отсутствие лишь временная мера. Всего лишь старая знакомая, от которой слишком сложно избавиться, которая совершенно не волнует Шэнь Цинцю — хуже, чем есть, всё равно уже не будет. Он лишь прикрывает веки и только после этого позволяет себе закатить глаза, не прекращая нежно улыбаться. Недовольно цокать он отучился больше года назад — потерять язык в третий раз ему не хочется. — Спасибо, Бинхэ. Как жаль, что ты не утонул при рождении. Какая досада, что тебя не пожрала Бездна. Бледно-бирюзовый шёлк слишком выразительно обтягивает обрубки его ног, а дальше бамбукового домика он всё равно не уползёт, сколько бы не пытался. Шэнь Цинцю предпочитает на них не смотреть, делать вид, что всё в порядке, но Ло Бинхэ каждый раз начинает с обрубков. Животное, чей мир вращается вокруг похоти. Медленно откидывает подол его халата и покрывает поцелуями искалеченные бёдра. В первый раз Шэнь Цинцю чуть не стошнило, а потом получилось обуздать эмоции. Ло Бинхэ скользит руками по животу, развязывает пояс, прикусывает изуродованную кожу. Он оставляет длинные влажные полосы, царапины и красные разводы поверх не успевших сойти с ночи синяков. Медленно целует каждый шрам, щекоча кончиком языка бугристо-розовые полосы, и кусает тонкие белые линии. То, что осталось от ног, ноет: хочется свести их вместе, поджать пальцы, прикрыться. Такое внимание к собственному уродству раздражает, а все остальные животные позывы этой грязной мрази он предпочитает игнорировать. Ублюдок слишком сильно нуждается в нём. В такие моменты Шэнь Цинцю ненавидит себя даже больше обычного. Ло Бинхэ целует выступающие косточки и, сжав ягодицы, трётся лицом о пах, задевая влажными губами вялый член. Язык щекочет слишком чувствительную плоть, горячее дыхание обжигает, и Шэнь Цинцю кусает себя за щёку. Ему хочется кричать. — Учитель так равнодушен, ему не нравится? — прикосновения языка становятся более резкими, а острые клыки задевают кожу. Это похоже на прикосновение раскалённого прута. Шэнь Цинцю запускает руку в густые волосы и, сжав их, оттягивает Ло Бинхэ от себя. Демоническое отребье улыбается, похабно собирая языком слюну с пухлых губ. Снести бы ему голову и насадить на гуань дао, раз так нравится рот непотребством занимать. Чужое возбуждение и желание слишком вязкие; они опутывают подобно паутине, пропитывают насквозь, проникая внутрь и разъедая быстрее любого яда. Шэнь Цинцю хочется спалить это место дотла. Сгореть по-настоящему, превратившись в обугленную головешку, куда лучше, чем постоянно испытывать жар близости. Уж лучше так, чем пылающие города и пропитанная кровью невинных земля. Созидать куда сложнее, чем уничтожать. — Распутник и бесстыдник, — Шэнь Цинцю притягивает его к себе и укоризненно шепчет, не обращая внимания на медленно скользящие по члену пальцы. — Солнце ещё даже не в зените, а ты опять за своё. Никакого понятия о приличии. Уже даже не смешно говорить о правилах, приличиях и укорять за их несоблюдение, но этому грязному уроду почему-то нравится. Так прелюдии становятся короче. — Какой кошмар. Как только этот ученик посмел? — Ло Бинхэ деланно возмущается и наигранно-осуждающе качает головой. — А ведь он очень соскучился и так спешил обратно, летел с такой скоростью, что людям с земли казалось, будто это сами боги разрезают небеса. Неужели он не заслуживает хоть немного благосклонности дорогого учителя? Это мерзкое отребье не заслуживает даже выгребной ямы. Они оба должны закончить в ней. — Благосклонность и разврат совершенно разные вещи, — произносит Шэнь Цинцю ему прямо в губы и проходится по ним кончиком языка. — Так чего именно хочешь ты? Это единственный по-настоящему волнующий Шэнь Цинцю вопрос, но на него так и не получилось найти ответ. Его не слышат, сколько бы он не спрашивал. Красные глаза темнеют, а прожилки радужки становятся чёрными. Лоб и виски покрываются испариной, а вены на шее вздуваются так сильно, что видно, как пульсирует кровь. Ло Бинхэ опрокидывает его на кровать, нависая сверху и прижимаясь так крепко, что невозможно дышать. — Зачем выбирать, если можно получить всё и сразу? — Ему всегда и всего мало. Глаза Ло Бинхэ потеряли свой истинный цвет, язык раздвоен, а Синьмо вечно голоден; у него больной, искалеченный разум и кипящая кровь демона. Куда проще было бы пройти десять судилищ Диюй, чем заставить эту жадную шваль вложить меч в ножны и обуздать собственное безумие. Они ходят по слишком тонкому льду. Шэнь Цинцю хочется вбить в тупую голову эту истину, раз иначе до него не доходит, но единственное, что он может — прекратить бессмысленную беседу и заставить Ло Бинхэ замолчать. Выродок не должен пересечь черту, чего бы это ему не стоило.