Сестра Марфа

      Когда наступает время слушаний, слухарки расходятся по храму, и врата собора открываются для всех желающих посетить его стены. Зал наполняется людьми. Черные мантии из шелка и лица, скрытые за причудливыми масками, — все прихожане, словно призраки из старинных легенд. Кто разберет, где граф, а где простой трепальщик шерсти? И все же, каждый здесь за одним и тем же.       — Сегодня я согрешила, сестра Элиза, — послышался тихий шепот в конце зала.       — В чем же ваша провинность? Расскажите мне.       — Я украла на рынке кусок хлеба, когда хозяйка лавки отлучилась… но иначе мои дети погибли бы с голода!       — Трижды поклонитесь изображению Огнекрыла, и Он простит вас.       — Спасибо вам, сестра!..       Человеческие тайны и греховные помыслы смешивались в комья из тихого шепота, наполняя стены храма и скапливаясь в сердцах слухарок. Слушать — их благословение и их же проклятие.       Просачиваясь сквозь стены, Туман полупрозрачной дымкой потянулся по земле. Ему тоже захотелось послушать.       — Я позавидовал своему брату, сестра Эффи, — донеслось из другого конца зала. — Я сломал его копье… Оно досталось ему от нашего отца. Брат им очень сильно дорожил…       — Прочтите шестнадцатую молитву двенадцать раз, и Великий Огнекрыл простит вашу провинность.       Туман лишь тихонько хохотнул, услышав такой совет, и потянулся дальше, туда, где столпилось больше всего людей.       — Я должна была поделиться едой с сестрами, но вместо этого съела все сама… Мне так сильно хотелось кушать, сестра Гретта! — из-под маски отчаянно горели испуганные глаза ребенка.       — Пади на колени пред своими сестрами и читай десятую молитву до тех пор, пока твои ноги не онемеют от усталости.       — Но… сестра Гретта… неужели…       — А иначе Огнекрыл проклянет тебя.       Плечи у девочки дернулись, голова наклонилась, и только Туман разглядел слезы под яркой маской.       — Так и сделаю, сестра, — прошептала девочка и побежала обратно к матери.       А Туман хмыкнул и решил послушать строгую слухарку еще раз.       — Моя подруга украла из нашего дома перламутровую статуэтку… А ведь мы надеялись продать ее на днях и покрыть долги… Накажет ли ее Огнекрыл?       — Принесите Огнекрылу в жертву голову хищной птицы, и Он воздаст вашей подруге по заслугам.       Совсем рядом послышался другой голос: тихий и в то же время очень звонкий.       — Поможете ли вы мне, сестра Марфа?       — Расскажите мне, и я вас выслушаю. — Это была та самая слухарка, которую Туман однажды повстречал на утесе. Ее он сразу узнал.       — Уже второй месяц мне продолжает сниться один и тот же сон… ужасный сон. Я не могу… не могу даже его описать, настолько он ужасен.       — Случилось ли накануне что-нибудь, что встревожило или огорчило вас?       Человек задумался и опустил голову. Казалось, даже его маска, гиперболизировано изображающая отчаяние, помрачнела сильнее, чем раньше.       — В нашей жизни всегда случается что-нибудь неприятное, сестра… Но знаете, месяц назад наша кухарка разбила кувшин, который слепил из глины еще мой дед. Я очень разозлился и приказал высечь ее пятидесятью ударами плетей… — Человек замолк и судорожно вздохнул, а Марфа заметила, как задрожали его плечи под мантией. — Моя жена была очень довольна этим поступком, и я тоже ощутил гордость. Ведь именно так всегда и поступали с провинившимися слугами мой отец, мой дед и, уверен, мой прадед тоже… Вот только через несколько дней наша кухарка умерла, а мне начал сниться этот ужасный сон. Он преследует меня каждую ночь. Я так устал, сестра… Как мне от него избавиться?       Слухарка не спешила дать однозначный ответ. Она перебирала в мыслях строки из Учения, обдумывала слова прихожанина и с минуту стояла неподвижно. Туман тоже ожидал ее ответа, все ближе он подбирался к ее ногам, дымчатыми узорами оседая на полу.       — Не имеет значения, какие поступки совершали ваш дед, отец, жена и кто бы то ни было другой, — наконец заговорила Марфа. — Вам надобно чтить своих предков, но, помните, сейчас Огнекрыл оценивает лично ваши поступки, а потому вам следует принимать решения, не оглядываясь на других людей. Даже если эти люди очень вам дороги.       — Вы хотите сказать…       — Сны к нам приходят не просто так. Вы ведь читали письмена Огнекрыла?       — Конечно, сестра!       — В двадцать пятой главе говорится о том, что каждый раз, когда нам снится сон, мы ненадолго попадаем в обитель Огнекрыла. А если мы видим кошмары, значит, Огнекрыл предрекает нам наказание, с которым мы столкнемся после смерти. Огнекрыл подсказывает вам: что-то нужно изменить в своей жизни. Прочитайте двадцать пятую главу, господин. Помолитесь в одиночестве, подумайте о той кухарке, которую забрал в свою обитель Огнекрыл, и сами примите решение. Постарайтесь понять, что вы на самом деле чувствуете. Тогда этот сон и отпустит вас.       Глаза под маской загорелись озарением, словно узрели весь мир в совершенно ином свете. Прихожанин вспомнил о семье погибшей кухарки. Вспомнил о ее детях и о том, как ласково она всегда улыбалась, когда говорила о проказах своих ребятишек. И человек уже знал, что нужно делать.       — Благодарю вас, сестра Марфа! — прихожанин низко поклонился и скорее поспешил обратно в деревню.       Желающих исповедаться сестре Марфе было еще достаточно, а вот у Гретты работы уже не осталось. Вот только уходить она не спешила. Незаметно остановилась у одной из фресок позади Марфы и притаилась.       — О, сестра Марфа! Мне столько хочется вам рассказать! — с горечью молвила женщина, садясь на скамью рядом со слухаркой. Хоть прихожанка еще не была старухой, прожившей долгую жизнь, под зеленой маской у нее проглядывали глубокие морщины у глаз — следствие долгих бессонных ночей и множества пролитых слез.       — Я смиренно слушаю вас.       — Последние полгода мне снится один и тот же сон…       «Снова кошмар?» — насторожилась слухарка и внутренне напряглась. Прихожанка поведала ей долгий рассказ. Каждую ночь ей снился сын, что умер во младенчестве от холода. И с тех пора женщина снова и снова видела, как ее любимый ребенок сгорает во сне дотла. Она видела, как гноилась и разлагалась его нежная кожа, как ломались его хрупкие ножки и ручки… В отчаянии прихожанка заплакала, не в силах больше сдерживать десятилетиями скопившиеся в груди рыдания.       — Я так устала, сестра Марфа… Возможно, этот сон наказание, и Огнекрыл предупреждает меня о том, что я совершила великий грех, не сумев защитить свое дитя, и не найду покоя даже после смерти…       Женщина плакала, и ее слезы растворялись в храме Огнекрыла, как и тысячи других. Когда всхлипы утихли, Марфа заговорила.       — Нет. Не Огнекрыл наказывает вас. А вы сами.       — Ч-что?..       — Огнекрыл давным-давно простил вас, но сами вы простить себя не можете, добровольно отсылаете себя в Обитель Кошмара. Вам следует прекратить винить себя, иначе и ваш сын тоже не сможет обрести покой в мире Огнекрыла.       — О великий!..       — Если хотите воссоединиться со своим сыном после смерти, вы должны простить себя. И, поверьте, — слухарка опустилась на скамью рядом с прихожанкой и коснулась ее плеча, — это наказание самое тяжелое из существующих на земле.       — Спасибо… — снова заплакала женщина. Но в этот раз ее слезы были иными, и на сердце ей становилось легче. Если даже сам Огнекрыл прощает ее, быть может, и ей следует поступить так же? — Спасибо вам, сестра Марфа! Теперь я поняла…       Когда часы, отведенные на слушанье людских откровений, истекают, ворота собора снова запираются. Прихожане возвращаются домой с облегченными сердцами, а слухарки, наоборот, с утомленными, отяжелевшими душами возвращаются к остальным своим обязанностям.       Окончив слушанья, Марфа приблизилась к алтарю Огнекрыла в центре зала и, встав в молитвенную позу, сложила руки на груди. Как вдруг позади послышались звонкие шаги, эхом рассыпающиеся по залу. И Марфа знала, что только сестра Гретта умеет ступать так угрожающе. Одним стуком своих каблуков она вгоняла слухарок в дрожь. Но Марфа продолжала смиренно стоять на коленях, и ее сердце стучало не быстрее прежнего. Острая тень сестры Гретты легла рядом с Марфой и, казалось, что принадлежит она не человеку, а статуе, выкованной из мрамора.       Выдержав паузу, Гретта наконец заговорила:       — Сегодня я слышала твою исповедь, Марфа. — Никогда Гретта не обращалась к ней «сестра», а когда звала по имени, то старалась делать это наиболее холодно и строго. Возможно, Гретта просто никогда не желала признавать в ней сестру, человека, равного себе. Гретта стояла напротив зажженных свечей, тени от огня очертили ее впалые щеки и морщины у носа. Даже под черной фатой ее лицо казалось устрашающе пугающим. Многие прихожане страшились ее, но еще больше они уважали и благоговели пред ее словами.       — Да, сестра?       — Было кое-что в твоих словах, что смутило меня.       — И что же? — спросила Марфа, поднимаясь на ноги и открывая глаза.       — Двое человек пришли к тебе с равной проблемой. Обоим снились кошмары. Но одному ты предложила искупить свои грехи, а другой — нет. В Учении сказано, что ужасные сновидения приходят к грешникам. Почему же ты посоветовала этим людям разные вещи? — В словах женщины слышался вызов, но Марфа ответила тихо, не повысив голоса.       — Потому что, применительно к разным людям при различных обстоятельствах, одна и та же строчка Учения может истолковываться по-разному.       — Ты, что же, придаешь сомнению указы Бога нашего, Огнекрыла? — воскликнула она, и взгляд ее стал еще более хмурым. Многие годы слова сестры Гретты не подавались и малейшему сомнению, а с прибытием в храм этой юной девчонки все изменилось. И Гретта никак не могла к этому привыкнуть. — Да как ты смеешь!       — Вы ведь сами знаете, сестра, сколько раз письмена переводились с древнего наречия. Я бы не подвергала сомнению слова, которые были бы нам ясны и четко прописаны, но мы все еще не истолковали и половину Учения Огнекрыла, оставленного нам в наследие. Я ведь тоже занимаюсь переводом уже четвертый год и, поверьте, сестра, я не имею намерения оскорбить своими высказываниями Создателя нашего.       Гретта презрительно отвела взгляд и вздернула подбородок.       — Есть проверенные временем догмы, Марфа. Подвергая их сомнению, ты смущаешь умы прихожан. Большинство людей, что приходят в собор, не понимают и слова из Учения. А ты своими изречениями…       — …Можем ли мы сказать, что понимаем? — задумчиво произнесла Марфа, рассматривая крохотные мозаичные стеклышки настенных изображений.       — Что ты сказала, Марфа?       Слишком поздно слухарка поняла, что произнесла это вслух, но теперь отпираться бессмысленно.       — Можем ли мы с уверенностью сказать, что способны дать однозначное толкование каждому слову в письменах Огнекрыла?       — Мы настоятели храма, Марфа, — возмущенно вскинула брови Гретта. — Как мы можем сомневаться в своих словах? Кому, как не нам, вселять уверенность? Как ты можешь называться слухаркой, если считаешь иначе?       — Разве имеют слухарки право представлять свои слова как единственную непреложную истину? Будь эти слова проверены хоть тысячелетиями. В конце концов, все мы лишь дети Огнекрылого бога. Человек, ясно осознавший каждое слово в божественных письменах, разве может называться человеком? Он становится божеством. Вы так уверены, что постигли каждую строку Учения… считаете ли вы себя Богом, сестра?       — Да как ты… — в ярости прошептала Гретта, и вены на ее шее набухли от напряжения. Десятилетиями она служит храму, а эта девчонка смеет отвечать ей? Но уже секундой позже Гретта снова овладела собой и сощурила глаза. — Вчера несколько слухарок ослушались и задержались снаружи допоздна. Ты ведь наказала их должным образом, Марфа?       — Конечно, сестра. Я приказала им расставить книги в четвертом блоке в алфавитном порядке и вычистить полы до блеска. Там давно нужно было навести порядок. Они исправно трудились всю ночь и сегодня все равно пришли на слушанья.       Гретта приподняла уголки губ, и на ее впалых щеках появились глубокие складочки.       — Знаешь, Марфа, чем-то ты напоминаешь мне себя в молодости. Напоминаешь мне ту себя, которую я преодолела и которую сумела вовремя подавить. — Гретта перевела на Марфу взгляд. — Но сможешь ли ты сделать то же самое и доживешь ли до моих лет? Сохранишь ли людское доверие? Любовь легко внушить, но попробуй ее удержать.       С этими словами сестра Гретта и ушла, а Марфа продолжала стоять у изображения Огнекрыла и слушать эхо слов старшей слухарки. А еще Марфа не сомневалась — Гретта непременно доложит наставнице о каждой фразе из этого разговора.       

***

      В покоях матушки-настоятельницы всегда было тихо и так же уютно, как ребенку в колыбели. Когда Марфа вошла в комнату, наставница Дора зажигала свечи у молитвенной стены. Алый амулет у нее на шее ярко блестел, отражая свет огня.       — Наставница…       — Заходи, Марфа.       Как и всегда, наставница не спешила начинать разговор и сперва закончила вечерние приготовления, дав тем самым Марфе время на размышления. Слухарка знала, что сестра Гретта уже побывала у наставницы, и можно было только догадываться о том, каким был их разговор.       — Как прошли сегодняшние слушания, Марфа?       — Хорошо, наставница. Никаких инцидентов не приключалось.       Дора усмехнулась и спрятала спички обратно в коробку.       — Слушанья всегда так выматывают. Верно, Марфа? Не счесть, сколько людских откровений слышали мои уши… — она на секунду умолкла, предаваясь воспоминаниям. — Даже сам Король Итгард исповедовался у меня.       — Не тяготит ли этот груз ваши плечи, наставница? — в словах Марфы слышалась горечь. — Не тяжелеет ли от этих знаний ваша душа по прошествии лет?       — Таков наш удел, дочь моя, — со вздохом ответила наставница и повернулась к воспитаннице. — Тебя ведь что-то тревожит? Расскажи мне.       — Мы наделены властью говорить от имени Огнекрыла… но правильно ли это? Ведь в действительности мы не можем знать Его волю, не можем быть уверены, что верно истолковываем Его послания нам.       Грустно улыбнувшись, Дора села рядом с воспитанницей.       — Что поделать? Кто-то ведь должен взять на себя этот груз ответственности — объяснять Его слова.       — Вы говорите совсем так же, как Гретта, — нахмурилась Марфа.       — Я не приветствую методы сестры Гретты, но это путь, который она избрала. То же самое и с тобой, Марфа. Решения Гретты приближены к традиционным обычаям, но при этом огранены жесткими рамками. Твои же мысли, Марфа, подобны чудодейственному лекарству для израненных человеческих душ. Но вместе с тем твои решения слишком резко ответвляются от традиций… — Дора нежно сжала руку воспитанницы и обвела взглядом помещение. — Знаешь, Марфа, я ведь приняла тебя в храм совсем крохой. На протяжении всех лет, что ты провела в этих стенах, у тебя не было иного выбора, кроме как следовать вдоль уже протоптанной тропы. Но чем сильнее ты взрослела, тем яснее становился твой разум, тем находчивее становился твой ум.       Никогда еще наставница Дора не говорила с ней так откровенно.       — Вы с Греттой были рождены в разные времена и при различных обстоятельствах, а потому не осуждай ее за совершаемые ею поступки. Каждый из нас ищет собственный путь. — Вздохнув, наставница положила руку Марфе на плечо. — А твой выбор, Марфа, я уверена, еще удивит нас и, возможно, даже отобразится на страницах истории. Я возлагаю большие надежды на тебя, дитя. Но твое горячее сердце не должно смутить твой разум.       — Благодарю вас, наставница.       «…Но, боюсь, вы возлагаете на меня слишком многое», — пронеслось в мыслях у слухарки, как Дора тут же продолжила:       — Я не хвалю тебя, Марфа. Лишь предупреждаю, — лукаво подметила она. — В тебе есть особая сила, дитя мое. Я почувствовала это сразу же, как только увидела тебя младенцем. Уже тогда ты смотрела на меня сознательным взглядом… Но послужит эта сила на благо или же на вред — решать тебе.       

***

      Идя вдоль длинных коридоров, Марфа слышала, как ее шаги разлетались эхом и медленно затихали, растворяясь в каменных стенах. Слухарка думала о словах наставницы, но, даже погрузившись в размышления, все равно ощущала чужие любопытные глаза, наблюдающие за каждым ее движением.       Туманный шлейф тянулся за каждым шагом Марфы, но она его не замечала. Ее больше волновали сестры-слухарки, что встречались на пути. Девушки, чьи лица были так же скрыты за вуалью, как и у нее самой, вот только амулеты на шее у них были выкованы из черного камня, а чаще всего, — вырезаны из простого дерева. Слухарки спешно кланялись и скорей бежали прочь. Страшились смотреть ей в глаза и лишь шептались за спиной. Оно и неудивительно. Сколько раз Марфа наказывала их за непослушание? Сколько раз оставляла без еды на несколько дней?       Марфа замедлила шаг и взяла в руки свой амулет, осторожно провела пальцами по гладкой поверхности. Лишь у нее и у Гретты кулоны были выгравированы из перламутрового камня, ведь по статусу они были ближе всего к матушке-настоятельнице Доре, а это значит, что однажды одна из них двоих получит в управление собор. Марфа крепче сжала в ладони амулет и ей вдруг подумалось: «Быть может, все сложилось бы иначе, если бы ее амулет был другого цвета?». Марфа была слишком молода, чтобы носить такой кулон, но среди остальных сверстниц лишь у нее получилось выучить язык древних глоров и заняться переводами Учения.       Марфа сжимала амулет и, казалось, еще секунда и она превратит его в пыль. Как вдруг из-за угла показалась одна из слухарок и, широко улыбнувшись, побежала ей навстречу.       — Марфа, вот ты где! — воскликнула она. Эффи была одной из немногих, кто все еще так искренне улыбался ей. Ее солнечные волосы вились от природы и выбивались из-под чепца, а ярко-синие глаза излучали свет. Даже плотная фата была не в силах скрыть солнечную натуру и живость характера. Каким образом Эффи удалось сохранить эту детскую непосредственность даже по прошествии многих лет, отданных собору? Для Марфы это оставалось загадкой. — Мы так давно не говорили с тобой вдвоем! Знаешь, сегодня ко мне на исповедь приходила молодая леди. Видела бы ты, какие нежные у нее руки! А ее лучистые глаза… даже под маской их было не скрыть. А знала бы ты, что она поведала мне! — Эффи хитровато усмехнулась. — Никогда бы не подумала, что такая особа…       — Прекрати, Эффи. Ты ведь знаешь, что тайна исповеди священна, — резко оборвала ее Марфа, и та сразу же изменилась в лице.       — Верно, сестра, но… Нам не положено выносить эти тайны за пределы храма, но в его стенах разве нам нельзя… между собой…       — Все, что произносится вслух, неизбежно может оказаться и за стенами. Осторожней, Эффи. Ведь однажды это может стоить тебе жизни.       — Но все так делают!       — Значит… — Марфа внимательно посмотрела на Эффи. — Значит, это нужно прекратить. Я доложу об этом наставнице и приму меры в ближайшее время.       Взгляд Эффи помрачнел сильнее прежнего.       — Знаешь, Марфа, другие мне говорили, а я до последнего не верила. Не верила, что ты…       — Эффи… — потянулась к ней Марфа, но та дернулась и отстранилась. Глаза у нее были переполнены слез — то ли от обиды, то ли от злости.       — Ты изменилась, Марфа. Раньше… раньше, когда мы с тобой носили одинаковые амулеты, ты была другой.       Марфа тяжело вздохнула и снова коснулась перламутрового амулета. Сейчас ей казалось, что он весит целую тонну. Еще мгновение и якорем повалит ее на землю.       — Многое изменилось с тех пор. Этот амулет налагает на меня особую ответственность.       — А мне кажется, дело не в этом. Раньше мы могли вместе играть, делиться секретами и вместе любить Огнекрыла. Эта любовь объединяла нас, а теперь… теперь ты стала ближе к Нему.       — Вовсе нет, неправда! — в ярости воскликнула Марфа. — Никакие титулы и звания не приближают нас к божеству. Все мы одинаково равны под крыльями Огнекрыла: от короля до вязальщика сетей! И не слушай тех, кто говорит обратное, Эффи!       Эта вспышка заставила Эффи на мгновение снова увидеть ту Марфу, которую она знала до сих пор. Марфу, которая не боялась высказывать другим в лицо свои мысли; Марфу, которая защищала ее от чужих нападок и которая была ей не просто другом, она была ее идеалом.       — Тогда в чем же дело, сестра? — воскликнула она, отчаянно желая разрушить стену, вставшую между ними. — Почему ты так отдалилась от нас?       Верно, не амулет в этом виноват. Она сама так решила, сама возвела вокруг себя стены.       «Потому что мои мысли слишком враждебны для нашего мира. Я не могу быть уверена, к чему они приведут меня в конце концов, а потому не хочу, чтобы вы перенимали их. Не хочу, чтобы пострадали вместе со мной. О Эффи, милая Эффи, ты ведь даже не представляешь, как резко мое положение может измениться в любой момент. Я знаю, к каким последствиям могут привести меня мои поступки, и наставница тоже это понимает, хоть и не говорит об этом прямо. Я приняла решение и не желаю отступать от своего пути, неважно к каким последствиям меня приведет судьба, но неужели ты не понимаешь, Эффи? Я не хочу втягивать тебя в идеи, будущее которых сомнительно. Не хочу тянуть тебя на путь хаоса. Не хочу!» — вот, о чем кричали глаза Марфы; вот, что так сильно ей хотелось сказать и что она так отчаянно в себе подавляла.       Но Эффи не умела читать мысли, а Марфа сказала только:       — Прости меня.       — Знаешь, Марфа… — она потупила взгляд и сжала дрожащие пальцы. — Должна тебе признаться, ты всегда немного пугала меня. Даже когда мы были детьми, даже когда мы дружили. — Эффи снова смотрела ей прямо в глаза. — Есть в твоем взгляде что-то такое… словно ты можешь видеть все наши секреты и помыслы. Тебе даже не нужно слушать нас, чтобы узнать о наших проступках. Но разве ты сама безгрешна? — Марфа знала, почему она это говорит. Эффи хотелось причинить ей столько же боли, сколько Марфа причинила ей. — Ты пугаешь нас, Марфа.       И у нее это получилось.       Эффи ушла, а Марфа еще долго слышала гул ее шагов. Туман огромной лавиной поднимался за спиной слухарки, готовый поглотить ее в одно мгновение. Марфа резко развернулась и побежала прочь.              Запершись в своей келье, Марфа готовилась ко сну. Стянув с себя монашеское платье и сдернув с головы чепец, вуаль и ленту, которой подвязывались волосы, она небрежно бросила все это на пол и осталась в одной рубашке. Ее длинные волосы ровным занавесом рассыпались до самой поясницы.       В крохотной комнате были только кушетка, заменяющая кровать, стол, заваленный книгами и небольшой алтарь со статуэткой Огнекрыла. Механическим движением Марфа расчесывала волосы и смотрела куда-то сквозь каменные стены. Не замечала она, как ее келья все сильнее заполнялась Туманной пеленой.       Если долго подавлять в себе чувства, мысли и эмоции, то однажды вся эта гадость, скопившаяся в грудной клетке под ребрами, начнет сжиматься. Все сильнее и сильнее. А потом наконец превратится в крепко спрессованный камушек. Этим камнем и было сердце Марфы. По крайней мере, она изо всех сил старалась поддерживать его в таком состоянии. Ведь каменное сердце не такое хрупкое, как настоящее. Когда твое сердце из камня, любая боль притупляется и, кажется, что никакие чувства больше не подвластны тебе и никакое горе не сломит тебя. Ведь слухаркам не положено чувствовать.       Туман плотной пеленой задурманивал все вокруг, смешивал мысли Марфы, и ее неимоверно сильно начало клонить в сон. Гребень выпал из рук и повалился на пол, но как упал, Марфа не слышала. Все звуки поглотил ночной мрак и дымчатое одеяло, что ложилось ей на плечи. Наконец Марфа опустилась на кушетку, а Туман плотнее укутал ее своими пушистыми шубами.       Где-то меж сном и реальностью слухарка заметила чей-то неясный силуэт и услышала незнакомый голос:       — Вы слушаете тягостные откровения людей… но кто слушает ваши? — Туман разглядывал полусонное лицо Марфы и осторожно убирал пряди с ее лица — одну за другой. Он усмехнулся, заглянув в ее помутневшие глаза. — …Только не отвечай мне, что Огнекрыл.       А Марфа и не смогла ответить. Ее поглотила теплая волна сна.