Жажда

Хисока был безумен и знал об этом. Он всегда был жаден до крови, славы и силы. Он так хотел найти достойного соперника, что стал силен настолько, что мог бы убить, наверное, половину людей на земле только одним взглядом, одним плавным движением рук и ног. Он хотел удовлетворить наконец свою поистине неиссякаемую жажду крови и смерти. Поэтому он и ненавидел, когда только после одного слабого удара, сломанной челюсти или носа, вывихнутого пальца или (всего-то) небольшой дыры напротив сердца, лёгкого, печени, — и люди начинали разговаривать, выть, скулить, моля о пощаде, о прекращении их мук и только чтобы он их убил быстро, хладнокровно. Но Хисока был безумен. Поэтому он лишь криво усмехался на чужие просьбы, крики, стоны и продолжал терзать измученные тела. Что будет, если разрезать брюшную полость, сколько крови вытечет и как долго человек будет жив… Насколько его хватит? Когда он отбросит свою гордость и закричит, заплачет, будет просить о несбыточном — отпустить, дать передышку или хотя бы убить побыстрее. Не мучить, а отпустить грехи и дать истечь кровью, которая так и капает на белоснежный пол, пачкая отвратительным красным. Хисоке нравится этот контраст. И он, к сожалению, не священник, чтобы прощать чьи-то ошибки… Его бы кто простил (ему это, честно говоря, не нужно). Хисока безумен. Он улыбается, когда чужая кровь мелкими брызгами пачкает лицо, когда рука невольно дрожит. Разрез на чужом теле совсем не ровный, некрасивый и ничуть не должен привлекать взор, наоборот, отталкивая, чтобы человек желал забыть эту картину. Омерзительную. Дерзкую. И настолько прекрасную, что у Хисоки невольно дыхание останавливается на несколько секунд, которые кажутся вечностью. Вечностью, которая (пожалуйста-пожалуйста) никогда не закончится. И смотреть невыносимо для других, но Хисока смотрит. Потому что чужая кровь — гарантия не только смерти (чьей угодно, но только не его собственной), но и силы. Силы, которой Хисока гордится. Гордится и хочет ещё. Чтобы никого больше не осталось: только он и, может, те сильные, которых он примет. Но только чтобы потом убить и их, или же (если им повезет, но это точно-точно не так, ведь правда же?) быть убитым самому. Захлебнуться в хриплом предсмертном смехе, который точно будет таким же безумным, как и раньше. Вот только никто его больше не услышит. Пока что никто не видел его на грани смерти. И никто не увидит. Даже через столетия. Потому что Хисока безумен. Безумен настолько, что ненавидит (именно так, до скрежета, до зубной боли, до непреодолимого желания уничтожить навсегда, стереть с лица земли и сделать так, чтобы даже мысли не осталось об этом человеке) слабых. Он был таким в детстве (может быть, ведь он совсем-совсем ничего не помнит), поэтому ему хочется забрать всю силу человечества себе (опять-таки, может, потому что он так и не научился читать себя и понимать свои мысли. Может, ему кто-нибудь поможет?.. Нет-нет-нет, это же привилегия слабых — просить о помощи). Хисока хочет доказать, что его безумие не делает его слабым. Он намного сильнее всех. Большинства так уж точно. Ему не нужна поддержка, дружба или (какое странное слово) любовь. Только если немного свежей крови и плоти на завтрак. Чтобы смочить горло, да-да, только для этого. Слышать крики, такие просящие и хриплые, которые потом все равно оборвутся на полуноте, потому что Хисока совсем-совсем не любит шум. А человеческий язык очень неплох на вкус. Его бы зажарить до золотистой корочки, чтобы потом заставить его обладателя захлебываться собственными слезами, кровью, которая до сих пор не перестала течь из открытого рта… Чтобы упиваться болью и отчаяньем на мужском-женском-детском лице, когда их заставляют… Много чего. Хисока безумен… И ему не хочется ничего менять. Иллуми его мнения не разделяет. Он в силу своей профессии был быстр, жесток и кровожаден. Но только в самом конце, когда жертве деться уже некуда, потому что в ее плоть уже наполовину вонзились чужие клыки, когти, разрывая совсем не маленькое тело, убивая без единого крика, без единой капли крови. Так, как его учили родители. Иллуми расправляется со своими жертвами быстро, чтобы никто не успел понять. Потому что такова уж его профессия, его стиль. И Хисока его совсем-совсем не понимает. Хотя мог. Вроде единственный друг. Или они не друзья вовсе?.. Иллуми коварен и никогда не позволяет себе ошибиться или (конечно нет, только не это) помучить жертву. Никогда. (Хисока ненавидел и это слово тоже. Знаете, он много чего ненавидит на самом-то деле). Иллуми может перерезать горло, вырвать сердце или заманить человека в ловушку. Но к сожалению (к сожалению для Хисоки, но никогда не для цели), ловушки нужны не для пыток, а только для смерти. Никто не выживает, если дело поручили профессионалам. Особенно если эти самые профессионалы — Золдики. Хисока любил наслаждаться убийствами. Поисками сильного противника, который смог бы развеять его скуку (хотя бы на десять минут, будьте добры). Иллуми же таким не был. Изредка (один раз, кажется, Хисока был свидетелем) он находил жертву, поймать и выследить которую не получалось очень долго. Так долго, что терпение медленно, но верно кончалось, тетива нервов наконец лопалась, а природная жажда крови только усиливалась. Настолько, что спастись (этого слова в лексиконе Хисоки не было) не было шансов. Теперь уж точно нет. Иллуми тогда хватает за волосы, дёргает сильно, рот затыкает тряпкой с каким-то усыпляющим раствором и ведёт цель в подвал. Дом на окраине маленького провинциального городка достаточно удален от других, чтобы никто не смог услышать крики. За то время, пока кровожадность Иллуми не улетучивается полностью, словно дым, человек мог умереть несколько раз. Но настойки, укрепляющие тело, продлевали мучения. Хисока был доволен. Иллуми тоже. Кровь на лицах, нескрываемая радость от убийства и неконтролируемое возбуждение, кажущееся уже чем-то привычным. Привычным для психопата Хисоки, конечно же. Не для такого, как мальчик Иллуми. Слишком хороший контроль его родителей, его семьи не может быть разрушен так просто. Хисока не любит, когда сложно. Конечно, он ненавидит, когда его жертва слабая, пытается трепыхаться. Когда лишь от одного пореза (ну и что, что кость видно? Терпи, если ты силен), от вида крови и всех приборов пыток, которые лежат на специальном столе, люди готовы убежать, кричать и плакать. Лишь бы уберечь свою шкуру. Хисока завораженно наблюдает за стекающей кровью из открытой раны, за тем, как красные струйки медленно (или очень-очень быстро) пачкают своими красными каплями пол, как взгляд с каждой пролитой каплей стеклянеет, а глаза закатываются в предсмертной агонии. Этот вид Хисока боготворит. Обожает, когда люди (сильные, а не те, обычные и всегда скулящие от одного вида крови) кусают губы, лишь бы сдержать стон боли, а взгляд так и пылает, говоря «я ещё жив, я силен и не стану просить пощады; никогда». Хисока таких, непобедимых и вроде как никогда не сдающихся, любил. Любил ломать их, втаптывать в грязь их мечты и надежды, осквернять тело и раз за разом находить пути, с помощью которых он сможет покалечить. Разорвать на части. Убить жестоко и со вкусом. Спокойствие он находил только в запахе крови, в ее терпком металлическом вкусе, приятным теплом оседающим на языке… Иллуми его методы не одобрял. Но все равно раз за разом приходил к нему, лишь бы тоже насытиться, хотя бы на пару часов (кажущихся мгновениями) снять оковы семьи и быстрого убийства без боли. Каждый иногда хочет стать монстром. Но Хисока — монстр с рождения. Таким уж его сделала природа. Верить в Бога было глупо. И слишком безрассудно. Зачем ему нужна вера? Но потом появился противник, которого хотелось убить настолько медленно, чтобы сперва терпел, пока порезы становились больше, длиннее, пока пальцы сжимались в кулаки, а слезы по крупицам собирались в уголках глаз. Не из-за боли. И уж точно не потому, что сделать ничего не сможет — только из-за нервов, в мозг посылающих сигналы, чтобы эту самую боль хотя бы немного уменьшить. Первая встреча с Гоном — восторг. Не только от его силы (на самом деле ничего особенного там и не было), но ещё и своим умом, смекалкой… Своим ростом буквально за (а сколько прошло?) несколько дней. Если за неделю он смог вырасти так высоко, то что же будет через пару лет?.. Хисока решил, что будет оберегать этот несозревший плод до тех пор, пока Гон не станет настолько сильным… (Слюна скапливается во рту и приходится сглотнуть ее избытки. Хочется ещё раз почувствовать этот приятным терпкий вкус крови, вот только не той обычной и какой-то мерзкой, с привкусом боли и сожалений, который Хисока ненавидит). Гон может стать сильнее кого бы то ни было. Сильным настолько, что Хисока будет только рад ещё раз доказать себе, насколько он сильнее его. Будет так приятно смотреть в эти прекрасные глаза, в которых горит решимость даже на грани смерти. Даже когда он не может справиться, то полагается на друзей. Так и хочется выбить из него всю дурь. Заставить забыть этих никчемных людей, которые не стоят его силы, его улыбки, да даже взгляда его не достойны! А он, Хисока, можно подумать, заслуживает этой благосклонности. Разумеется нет. Поэтому он и ломает (пытается), раз за разом убивая невинных, ища новых противников, которых сможет победить. Чтобы потом, когда Гон, его мальчик, сможет приблизиться к цели, растоптать его мечты и сломать его. Чтобы забрать себе, увести со светлой, белой стороны (на которой он живёт слишком уж долго, на его взгляд) на его темную, кровавую. Чтобы из невинного, светлого подростка сделать (создать) человека, который будет так же, как и Хисока, улыбаться от вида крови, слизывать с трупа ярко-красную жидкость, лишь бы утолить свою жажду. Жажду крови, смерти и жизни. Чужой, правда. Ведь своя слишком надоела. Скучно жить, когда в каждом бою ждёт победа, а каждая пешка все равно падает к твоим ногам. И если игры кончатся, победит только один. И это точно не слабаки. Ведь слабым править нельзя. Так сказал Бог. И Бог этот — Хисока. И он хочет завести собственный пантеон, где будут лишь сильнейшие. Они будут править на сожженной в пламени справедливости (силы) земле. Потому что другие могут не пройти очищение огнем. Хисока безумен. И это безумие распространяется от самых кончиков пальцев на ногах до ярких розовых волос. Безумие в каждом взгляде, жесте, вопросе. В каждом слове, в каждой пряди волос. На каждой карте — улыбающийся джокер, символ самого настоящего безумия, сумасшествия и азарта. Хисока Гона хочет убить. Осквернить сперва снаружи, пачкая по-детски невинное личико в крови, так красиво оттеняющей бледность кожи, оставляя ровные порезы на без единого шрама спине, на которой так и хочется написать свое имя острым ножом. Чтобы знали, кому принадлежит весь ебаный свет мира. И самое главное божество в его пантеоне. Это божество хочется связать, насиловать, пытать до крупных слез, до неестественно вывернутых рук и ног, до полного изнеможения. Пока Гон не сможет только скулить в подушку, роняя горькие слезы, потому что его парень (брат Иллуми, как его там?.. Килуа, кажется?..) бесится, рычит, зовёт брата, пытаясь выведать хотя бы примерное расположение своего ненаглядного. У них вроде семья. Из двух человек, конечно (кольцо на безымянном пальце красиво сверкало в темноте подвала, пока Хисока не заметил. Теперь оно валяется где-то на полу в комнате, где из мебели только огромная двуспальная кровать, на которой лежит только один человек, привязанный к балкам, неспособный пошевелиться. Абсолютно обнажённый и с мокрыми дорожками слез на пухлых щеках). Уже несколько лет Хисока думает, вспоминает, размышляет. О том, как будет сопротивляться Гон, когда поймет, что именно хотят с ним делать. Как будет рыдать от осознания измены (которая и изменой то по сути и не является, лишь одно большое из-на-си-ло-ва-ни-е) и своей никчемности. Ведь он попался. Поверил кому-то вроде Хисоки, за что и поплатился. Ведь люди не меняются, Гон Фрикс. Ты должен знать об этом лучше, чем кто-либо другой. Ведь ты… Ты, самое яркое и опасное (но в то же время великодушное и всепрощающее, нежное и ласковое) божество, способное не только согревать, но и сжечь дотла, если ему что-то не понравится. Гона хочется запереть навсегда в одной комнате, смотреть на его ломку, наблюдать за его мужем, который ищет до сих пор (хотя прошло уже несколько месяцев, и надежда должна угаснуть очень скоро), даже не задумываясь об имени посмевшего украсть его. К сожалению (опять же не для Хисоки), уже поздно. Настолько поздно, что крики уже не привлекают, а изменить Гона хочется только сильнее из-за упрямого взгляда, который никак не желает меняться на сломленный, просящий. Но несмотря на наготу, неуместное возбуждение (чисто физическое, чувств нет ни грамма, даже на секунду ничего подобного не проскальзывало. Лишь похоть и слезы. И опять же — наркотик действовал исправно) и тихие хрипы, ничего не меняется. Гон все не просил, не умолял. Лишь рвал кожу на запястьях, стертых в кровь из-за металла наручников, кусал щеки изнутри, лишь бы стоны и крики не срывались с прокушенных губ. Хисока безумен. Настолько сильно, что готов биться в экстазе, только увидев слезы его личного божества. Вкусив наконец запретный плод, почувствовав силу, исходящую от него… Гона захотелось приручить. Сломать, помочь ему сойти с ума точно так же, как и сам Хисока. Чтобы его мальчик пропитался запахом крови и смерти, ощутил безумие, поддался ему… Смог понять такого, как Хисока. Чтобы остался с ним, оставив воспоминания о прошлом, сам поднял с каменного пола кольцо, связывающее две души, и бросил его в огонь, наблюдая, как языки пламени ласкают серебряный металл с красивой окантовкой и надписью «Ты заменил мне солнце». Вот только никто не запрещал это самое солнце забрать. Хисоке и не нужны ничьи запреты. Если он хочет — он это получит. Гон — прямое тому доказательство. — Продолжим, милый?