Привидение или искусство вселения

Темный лес окружал меня. Веяло вечерней прохладой, которая пахла еловой смолой и гниющими листьями, грибами и чем-то еще… наверное, что-то цветет неподалеку. Вековые деревья шумят верхушками. Они как будто шепчутся, обсуждают непрошеного гостя. Стройные деревья, низы которых от человека, коим и я когда-то являлся, защищают заросли старого терна. Он выпучил на меня свои острые иголки, но мне это не по чем. Я прохожу сквозь них без малейшего сопротивления и легкой походкой направляюсь дальше. Лунный свет пытается пробиться сквозь ветки, но деревья как будто не пускают его, с насмешкой спрашивая меня: « А сейчас пройдешь? Не заблудишься ли?». Но что мне темень, если осталось идти недолго. Вот уже знакомая балка под ногами. А это могло означать лишь то, что я скоро приду. Лес начал редеть. Где-то под мхом и зарослями плюща скрываются скользкие после дождя камни. Но и они не способны меня испугать своей коварностью. Я спокойно прохожу сквозь них, лишь краем глаза замечая прекрасные, сочные цветы. Они фиолетовые – цвета редких вечерних летних сумерек, которые я счастлив наблюдать уже не одно столетие. Я уверен, что смогу нарисовать каждый из них по памяти, и эти картины будут жить в обществе, о них будут говорить, ведь не может быть, чтобы я один любовался этими мгновениями. Однажды я услышал фразу, которая надолго засела у меня в голове: «Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работает другой человек». Очевидно, автор совсем забыл про магию закатов. Я лучше присмотрелся к цветам. Они показались мне очень знакомыми. Их цветки похожи на маленьких бабочек, которые на минутку присели на крепкие стебельки и прижали свои хрупкие крылышки. Кажется, что если что-то или кто-то заколышет стебелек, то бабочки сорвутся вдаль. Я принюхиваюсь, но не ощущаю приятный аромат, а слышу совсем другой – дурманящий. Аконит. Как же я сразу не догадался? Помню, что когда я еще был живым, то любил делать яды из него. Безусловно, очень ядовитое растение. Конечно, делать яды на заказ в алхимических кругах точно не приветствовалось, но зарабатывать на попытках найти Философский камень не удавалось. Эх, мои «лучшие годы жизни», когда я спал на подстилках сена в каком-то сарае, который с гордостью называл своей лабораторией; когда все деньги, которые удалось подсобрать, я тратил на дорогое оборудование, а сам питался крысами, которых удалось словить; когда я пытался обходить людные места, выходя в город, чтобы нечаянно не наткнуться на других алхимиком и не получить порцию насмешек в свой адрес. Счастлив ли я был? Безусловно, я чувствовал эту эмоцию счастья. В тот короткий момент моего существования я утешал себя ею. Но не было ли это иллюзией медленно умирающего мозга? Возможно да, а возможно и нет. Я уже и не помню толком. Я хотел двинуться с места, как до моих ушей донеслась, резко начавшаяся, прекрасная мелодия, которая нагло прервала мои воспоминания и заставила оцепенеть. То звучат верхние октавы с контрастными, редко появляющимися басовыми аккордами, даря крылья и унося с собой вдаль над землей; то опускает в нижние, погружая в какой-то странный, сладкий транс, заставляющий сердце биться в ритм. Сейчас и лес не кажется таким враждебным. Сосны теперь не смеются, а подпевают, шелестя своими ветками у самого неба, а тёрен блестит своими листочками под лунным светом, спрятав свои иголки. Все стало таким красивым, дружелюбным. Я заулыбался, как дурочек. Неожиданно на меня нахлынуло чувство уюта. Современные в такие моменты говорят: «захотелось укутаться во что то, зажечь свечи и, держа чашку с какао, навсегда остаться в этом мгновении». Тело стало тяжелым, начало растворяться в наслаждении. Аккорды меняются один за другим, все печальнее становится мелодия. Сердце уже не весело бьется в такт, а медленно, иногда замирая, что заставляет почувствовать пустоту внутри, свои страхи, живущие в ней. Неожиданно появившаяся тревога в закоулке моей души разрослась и нависла надо мной как туча. Душа начала волноваться, метаться в оболочке. Легкая улыбка и расслабление в мгновение исчезли. Я с трудом закрываю глаза, и с каждым моим шагом эта печальная мелодия все громче играет в голове. Неизвестная мне ранее мелодия достигает пика, она накаляется, все быстрее и быстрее ноты сменяют друг друга в аккордах…но вдруг все обрывается. Я как будто просыпаюсь от долгого, странного сна, оглушенный тишиной. Я еще долго пытался прислушаться, в надежде опять услышать ее, но слышал лишь шелест. И все во мне просит оказаться в том месте, где эта мелодия бесконечна. «Если бы рай существовал бы, то именно так он бы и звучал.»- отметил я про себя. Я побежал. Но не было слышно ни эха от моих ног, ни звуков ломающихся веток, или шуршания листьев. Я бежал, но дыхание совсем не сбивалось, а сердце не выпрыгивало из груди. Я чувствовал лишь холодный ветер, который дул мне в лицо, ужасную тяжесть в ногах, и то, что не успеваю улавливать ориентиры. Наверняка я потеряюсь, но не бежать я не могу. Во мне бушует нетерпение. Оно полностью завладело мною. И все это из-за непреодолимого желания расцеловать те руки, которые сыграли это. И я знаю, чьи эти руки. Однотипные пейзажи сменяли друг друга пока я не выбежал на знакомую поляну. Остановившись, я падаю на колени и жадно глотаю воздух, пытаясь остановить боль в груди. Сердце колотится как бешеное и, кажется оно сейчас выпрыгнет наружу. Лицо горит, а виски пульсируют. В ушах шумит, и я больше не чувствую звуки спящего леса. Меня накрыли ощущения. Я опрокидываю голову назад. Вижу свисающую над поляной белую луну и тысячи звезд, раскиданных по небу и горящих, блестящих сквозь тьму. Дыхание понемногу восстанавливается, а голова уже не пульсирует. Прежнее спокойствие возвращается. И так хорошо становится на душе! Я расслабленно улыбаюсь, встаю и отряхиваюсь. В глазах темнеет, но мне удается удержать равновесие. Посередине поляны стоит рояль. Черная краска давно облускалась, а дерево набухло; некогда белые клавиши пожелтели, но на них еще виднеются алые руны. Ножки его оплетает зеленый плющ с белыми прожилками на листочках. Каждый раз, когда прихожу сюда задаюсь одним и тем же вопросом: «Как же он попал сюда?». Но каждый раз не спрашиваю владельца. Мой взгляд зацепила табуретка. Новая, чистая, совсем не вписывается в атмосферу. Она стоит напротив инструмента, с виднеющейся на сиденье алой руной, такой же, как на клавишах. Краска, на подобии крови, медленно стекает по ножке. - Поздравляю с обновкой! А где та старушка? Откуда такое сокровище? - крикнул я и подошел ближе к инструменту. Крышка рояля открыта, а под ней, склонившись над струнами так, что видна лишь кучерявая русая макушка, стоит Даниил. Он поднял голову, посмотрел на меня и кратко кивнул. Его лицо показалось мне напряженным, раздраженным чем-то. -Насосал – тихо ответил Даня, опять повернувшись к струнам. Он точно сегодня не в настроении. В такие моменты я уже научен вести себя тихо, пытаясь не дышать и не двигаться. Ничего не остается, как рассматривать поляну. На своем обычном месте стоит красное кресло, которое из-за недавнего дождя теперь кажется бордовым, и старый, советский стол, поеденный букашками. Под ним лежат стопками книги с потертыми корешками и желтыми страницами, на которых уже давно царствует плесень. Все тут унизано рунами разного цвета и размера, ибо мы, приведения, без них не можем прикасаться к предметам. Но было в этом кое-что странное. Почему-то цвета рун стали ярче, отчётливее, а некоторые из них и вовсе нарисованы на другой лад. «Ну и что такого? Очевидно же, что я себя накручиваю.»- подумал я, но насторожился. « Он не мог же опять связаться с культом. Не мог же?» - отчаянно спрашиваю я себя, невольно съеживаюсь. По телу прошлась мелкая дрожь. Настолько тихо вокруг, что я даже слышу биение собственного испуганного сердца. В груди появилось необъяснимое, сжигающее до тла мою храбрость желание спрятаться. Кажется, за мною кто-то наблюдает из тьмы. Я судорожно нащупываю маленькие кожаные мешочки, с которыми никогда не расстаюсь. Они унизаны на старую, льняную веревку, и спрятаны под одеждой. Пересчитываю их, снова и снова, сбиваясь. «Их тринадцать! Я в безопасности.»- прозвучал голос внутри, совсем неуверенный, сжатый. И опять меня бросило в дрожь. Я впервые за долгие годы ощущаю себя таким беззащитным, маленьким, за которым следит опасный противник, облизываясь и пуская слюни. И нет, я не трясусь перед силой противника, или его облика. Страшно лишь то, что он где-то там, в чащи, наблюдает за мной. Хватит! Покажись уже, не мучай меня неведением! - Дерни-ка за соль малой октавы. Это дюжина по белым. Голос Дани прозвучал как гром среди ясного неба, который заставил меня вздрогнуть. И опять тишина. Я на ватных ногах спешу к клавишам, оглядываясь в темноту, быстро считаю нужное количество, несколько раз проверяя, правильно ли посчитал, и дрожащей рукой нажимаю. Слышу короткий, басовый звук. -Отлично! – воскликнул Даня, радостно хлопнув в ладоши. - Эта колымага еще проживет с десяток дней! - он выпрямился в полный рост, поправил кучерявую, непослушную челку и, поставив руки в боки, радостно выдохнул. Под его густыми, русыми бровями я заметил искорки в голубых глазах. Лунный свет давал его коже удивительный белый, или даже голубоватый оттенок. Почувствовав мой взгляд, его щеки залились бледным румянцем. И так спокойно стало, так светло. Я тут же забыл о своем страхе. - А ты чего тухлый такой? - Да так…- отмахнулся я. Но Даня уже не слушал меня. Спокойный до недавнего времени лоб нахмурился, а глаза начали что-то тревожно искать. Одной рукой он залез в карманы черного, длинного плаща, а другой пытался что-то нащупать на груди. -Да где же она? – он еле слышно прошептал. -На клавишах. Даня ничего не ответил, но было видно, что он с облегчением выдохнул. Он медленно подошел к клавишам, быстро схватил свою красную кепку, как будто я сейчас выдерну ее у него из рук, и надел на голову, спрятав под нее выпирающие пряди. - Может уже хватит держаться за прошлое? -Что ты имеешь в виду? – голос Дани стал громче. Он уверенно смотрит мне в глаза, и я чувствую, что запахло дымом. Понятно, ему неприятно об этом говорить. Но ведь ему будет лучше, если он наконец забудет их. - Даня, ты умер, прими это. Все уже не то, как было в твои семнадцать. - я отвожу взгляд от Дани, рассматриваю листья плюща, и еле шепчу, продолжаю. - Твои родители умерли, не став привидениями, твои друзья поменялись до неузноваемости, а ты умер и обрел вечное существование. Ты вечное существо, а живешь лишь прошлым. Может, хватит? -Вот именно, Александр, существование. Я не живу. Теперь подумай, что меня останавливает избавиться от моего существования? – он посмотрел на меня внимательно, в его красивых, спокойных голубых глазах мелькнула боль и злоба.-Ладно, я отвечу за тебя. Если я сниму свои обереги и растворюсь в потоке, став магией, то единственные свидетельства о моей семье сгниют тут или будут уничтожены вместе со мной. Никого, понимаешь, никого из моего рода не осталось! А ты предлагаешь и мне предать свою семью!? – Даня сорвался на крик. В его чистых глазах заблестели слёзы, брови нахмурились. Он смотрит на меня с таким непонимание, как будто спрашивая: «Как ты мог такое спросить?». Мне стало так стыдно, мне так стыдно, что я спросил это у него! Хочется провалиться сквозь землю, или, лучше, убить его, чтобы больше никогда не касаться до этой темы. Он никогда раньше так не злился на такие вопросы, всегда переводил тему шуткой. Но не сегодня, кажется, сегодня особенный день. - А как же твоя тетка и ее дети? Они же остались. - Авария. Никто не выжил. Мирослава, Федя, тетя Люда и ее муж Сережа. Их всех задавил огромный камаз. И я не смог их найти и подарить им существование, как и ты мне однажды. Они стали потоком. – Даня сел, упершись на ножку рояля и закрыл лицо руками. -Я не знал. Можно было бы и рассказать своему другу. Почему ты мне не рассказал? – я начал оправдываться, немного пятясь назад. Ненавижу себя. Все время трушу. А ведь я старше, а ведь я должен был стать его наставником. - А теперь ты пытаешься оправдаться, обвиняя меня? Да что ты несешь? И я все глубже закапываю себя. Комья земли все летят в крышку гроба, которую я сам же и заколотил. А я отчаянно делаю последние вдохи, сопротивление. - Я и не собирался оправдываться. Я говорю о справедливости. Ты обо мне знаешь все, а вот я… -Идем! Ты ведь хочешь знать все? - Даня перебивает меня, резко встает и срывается с места, идет в чащу. А я замер и еще не могу пошевелиться. Я лишь наблюдаю, как Даня, не оборачиваясь, все дальше уходит в лес. Я лишь чувствую, как он гудит. Сначала маленькими, потом и большими шагами я все-таки начал двигаться. Даня уже был далеко, и я лишь иногда вижу его очертания среди деревьев, но все равно иду, не оборачиваясь. Я знаю, куда мы идем, я понимаю, для чего. Озеро. Он хочет показать мне свое истинное тело. Еще немного и наши отношения либо совсем ухудшаться, либо наоборот мы станем закадычными друзьями. Но ведь я просто хотел сделать как лучше, сделать так, чтобы его больше ничего не тянуло вниз. Я всегда хотел сделать его счастливым. Я всегда считал его другом. Или я вру себе? Слышу лишь шум деревьев и уже совсем не вижу Даню, но знаю, что он идет впереди. Через несколько минут показались первые камыши, возле которых стоит темный силуэт. Его плащ развивается на ветру, проходя сквозь золотые колосья. Воздух пахнет неприятной сыростью, тиной, а пологий берег покрыт мхом и грязью. Я остановился рядом с ним, и не могу взглянуть на него. Я прислушиваюсь и слышу, что дыхание его уже не такое свирепое, как было раньше, и появилась надежда, что я еще не все испортил. Но все еще смотрю вниз, не осмеливаюсь поднять глаза и рассматриваю обувь Дани. Массивные, черные, высокие ботинки с завязками и железными крючками. Мне всегда нравилась его обувь. Всегда хотел такую же. Но Даня никогда не рассказывал, где он их берет. И хотя я намного старше его, Даня о Нашем мире знает намного больше. Рядом звучит звук рвущейся ткани, а краем глаза я замечаю, что в меня летит что-то белое. Я отклоняюсь, но в последний момент, перед самой землей, ловлю это. Кусок ткани желто-белого цвета. Я с недоумением смотрю на Даню, позабыв о неловкости. - Завяжи глаза. – приказал Даня. Он не смотрит на меня, гордо наблюдая за колосьями камыша. Лунный свет подсвечивает его профиль, делает заметным маленькую горбинку на носу, подростковые прыщи, не пропорционально маленькую челюсть и его порванную желто-белую рубашку, часть которой держу я. -Ты так и будешь на меня пялиться? Пресс не видел никогда? - Даня недовольно сжал губы. Да, прессом это было сложно назвать, но я промолчал. Его недовольное лицо было последним, что я мог увидеть. Старой, вонючей потом и плесенью тряпкой я завязал глаза. Туго, чтобы даже и мысли подсматривать не было. Концы повязки запутались в моих длинных волосах, и я пытался подправить их, но ничего не выходило, а я лишь больше запутывал и тянул. Все-таки смирившись, я хотел что-то сказать, но почувствовал, что меня тянут за рукав. Я поддаюсь и иду вперед, хватаясь за подол плаща Дани. Так идти казалось легче и спокойней. Слышу, как плещется вода об берега, как шумят колосья камыша, как квакают лягушки…. А Даня все идет, тяня меня за собой. Кажется, прошла вечность от того момента, как я пришел на поляну. Но по-настоящему лишь минут десять-пятнадцать. И меня уже ведут по озеру с завязанными глазами неуравновешенное приведение. Хотя, чего мне бояться? Даня останавливается: так резко, что я врезаюсь в его спину и отшатываюсь назад. От неожиданности я отпускаю подол плаща, а он - мой рукав. И я больше не чувствую его, не знаю, где он. Стою, растерянный, пытаюсь прислушаться, услышать его дыхание, но слышу лишь лягушек, этих проклятых лягушек. Дрожь прошлась по телу и стало еще больше неуютно. -Даня? И в ответ тишина. Даже лягушки замолчали. Ветер больше не шелестит ветками, и волны перестали биться об берега. Но я все равно слышу не его, а лишь сумасшедшее биение моего сердца. Развожу руками, пытаюсь нащупать его, но все тщетно. Волосы встали дыбом, а сердце замерло. Я чувствую, как что-то резко хватает меня за ногу и тянет вниз. Голос в голове кричит: «Беги!», а я не могу сдвинуться с места и, поддаваясь, медленно сползаю. - Быстрее, скоро рассвет. До утра собрался садиться? – снизу, где-то рядом послышался голос Дани. Я с облегчением вздыхаю и поудобнее усаживаюсь, параллельно пытаясь нащупать его. Но он опять как будто испарился. Я опять не чувствую его, замечаю, что сильно много неоправданного страха за сегодня, но внутри так и продолжают летать бабочки неспокойствия, беды. Сегодня я –жертва. - Успокой свои руки. Я напротив. - слышу грозный голос. Он еще кипит. Слышу звон стекла, слабый скрип крышки, которую давно не откручивали. Отчетливо слышно, как жидкость бьется об стеклянное дно стакана, при этом булькая. -Держал его для особого случая. Но, похоже, он настал. Это заговоренный русской ведьмой индийский коньяк на Кавказских травах с выдержкой 30 лет. Какой ценой он мне достался, ты бы знал… Что-то горячее оказалось у руки, и я осторожно дотягиваюсь к граненному стакану, подвигаю его к себе. Такая жидкость - очень редкая вещь. За мою долгую жизнь я пил такое только два раза: у Антихриста на свадьбе и в том же году в подворотне, предварительно стащив у Антихриста с погреба драгоценную бутылку. Хороший год был, хотя очень трагичный. Антихрист до сих пор не может прийти в себя после него… -…ты меня слушаешь? -Да, да…- говорю я, очнувшись от воспоминаний. -Поэтому перед тем, как увидеть меня – лучше выпей. -Я много что повидал. Думаю, я выдержу. -Неа. Пей. -Даня, я потом выпью. -Нет, пей сейчас. – голос Дани становится строже, приказывающий тон начинает настораживать. -Но… -Еще что-то скажешь и я вылью это тебе в глотку насильно! – Даня опять срывается на крик. И тишина. Я держусь за стакан двумя руками. Он очень горячий, но меня это не смущает. Одним рывком я выливаю всю жидкость, обжигая горло и язык, и глотаю. Рот как будто горит, и с каждым новым вдохом становиться все невыносимее. Кажется, что в язык и десны с каждой секундой впиваются все новые и новые иголки. Невыносимая боль. Я настойку перца чили выпил? Со скрежетом сжимаю все сильнее зубы. Я чувствую, как глаза наполняются слезами, но не могу позволить себе и вздох. Все сильнее сжимаю кулаки, а отросшие ногти все глубже впиваются в кожу. Как быстро началась эта боль, также быстро она и закончилась. Я наконец смог расслабиться. Во рту появился вкус железа в голову ударил алкоголь, и так хорошо стало, что ты забываешь, что предшествовало этому наслаждению. Я уже забыл. Я ложусь на спину и медленно стаскиваю повязку, раскидываю руки. Вот я весь - открытый, не зажатый! Я весь твой, мир! В бескрайнюю темноту, которая окружала меня раньше, начали прибиваться слабые отголоски света. Я открываю глаза. Вижу танцующую среди облаков луну, окруженную звездами. Они смотрят на нее с завистью, а она все еще танцует, затмевая их всех и все больше завораживая и приковывая мое внимание к себе. Она зовет меня , протягивая руку и становясь все ближе. Кажется, вот-вот кончики пальцев скользнут по ней, и мы вместе пустимся в этот плавный, вечный вальс… -О, тебя уже накрыло. Слабенький ты как для средневекового приведения. - Даня цокнул и вслед за этим послышалось такой уже знакомый звук рвущейся ткани. –Ты готов? Любуйся! Голова гудит, она кажется такой тяжелой, а я всеми силами заставляю себя сесть. И вот я сижу с закрытыми глазами, ведь так легче, покачиваясь. Веки как будто слиплись и я никак не могу их открыть. Но я с огромным усилием пересиливаю себя. Я несколько раз моргаю перед тем, как увидеть Даню. Он стоит, повернувшись ко мне спиной, спустив плащ к талии. Обычное тело привидения. Обычная прыщавая спина подростка. Но бабочки, летающие в животе, так и не прекращают полеты. Как странно! Мы молчим. Я смотрю на его тело смутными глазами, и разум мой еще более смутен. Но я понимаю, чего мы ждем. Моего решения, моей решимости. Мне нужно просто посмотреть на воду. Хотя бы взглянуть одним глазком – и это все закончится. - Мне еще долго так стоять? - проворчал Даня. И я взглянул. И я мгновенно отрезвел. Белоснежная кожа в отражении выглядела совсем не такой. Черно – красная, с волдырями и огромными ранами. Сморщенная, потресканная. Кажется, виднеются обугленные кости ребер. Он весь был таким. Особенно ужасными мне показались руки – тонкие, черные, скрученные в неприродную форму. Чем дольше я смотрел в отражение, тем быстрее комок ужаса котился по мне, охватывая каждый орган. Я хочу отвернуться, но как завороженный все дальше продолжаю смотреть в отражение, разглядывая его. - Да , было ужасно больно, когда тебя спаливают заживо. – Даня говорит это и накидывает плащ с длинными рукавами. Я отрываюсь от отражения. Но не могу смотреть на Даню, отвожу взгляд. А в голове все еще всплывают его ужасные руки. Я слышу, как шерудит ткань, как Даня садится на против, немного ворча, как старается сильнее захлестнуть плащ. А я все думаю о его руках. Как я мог не знать, что его сожгли? Когда я увидел его впервые – голого, сидящего у грязной мусорки в темном переулке и тихо плачущего, мне стало его настолько жалко. И оказалось, что он умер, и оказалось, что это пятый, финальный день. И я подобрал его, и я сотворил его, научил жить в новом мире и никогда не спрашивал, что случилось. -Как это случилось? - я спрашиваю Даню но никак не могу посмотреть на него. Ветви деревья медленно качаются, лепестки трепещут и так…красиво вокруг! Такой красивый вечер. Опять слышу, как жидкость бьется об дно стакана, но мне уже никто не предлагает. Слышу его глотки, представляю, как он слегка морщится, сдерживаясь. - У меня были потрясающие сестры! Ксения, Валерия и Мирослава. Я так люблю их! Мирослава была совсем малышкой, когда умерла. Я так люблю ее наивную, детскую улыбку и такие чистые глаза! Но я их больше не увижу. Ни-ког-да. – Даня замолкает, переводит дух и уже через минуту продолжает.- Ксения была старше нас и ментально, и физически. И Лерка… Мы никогда не ладили, но я все равно ее люблю. Мы жили с папой, ибо мама давно развелась с ним и приезжала только на большие праздники. Она всегда привозила подарки, всякие вкусности и много интересных историй про ее жизнь…после нас. Тогда был мой день рождение. Вечер, мама, сестры и я сидим на кухне. Духота неимоверная, но мама заваривает рассыпной, редкий китайский чай, который привезла с собой, и который мы, как всегда после праздника прячем в кладовую до следующего маминого приезда. Не помню, о чем мы говорили, но было так тепло и уютно. Так приятно! Время подходило к полуночи, а мы все сидели, болтали и смеялись. Но вдруг дверца кухни приоткрывается и в комнату вползает пьянющий отец. Я с Ксюшей подбежали к нему, стали поднимать на ноги, но он был совсем не контролируемым. Мы уже привыкли, но вот мама… я краем глаза заметил, как мамочка подлетела к телефону и начала кого-то набирать. Но, к сожалению, это увидел не только я. Отец впал в ярость. И, к сожалению, теперь он смог не только стоять на ногах. А дальше- все как в тумане. Или, точнее сказать, в дыму. Он выкинул телефон, заперся с нами в этой маленькой, хрущевской кухоньке. И я пытался что то сделать, и я был таким беспомощным. В его руках неожиданно появились спички и масло. Мгновение ока - и он уже подпалил себя. С ним загорелась и штора, и кухня, и дверь в другую комнату. Я пытался хоть что-то сделать, но все было напрасно. Я лишь сильно обжег себя. В комнате было столько дыма, что дышать стало трудно. Очень трудно. И я почти не видел их. И мы кричали о помощи, но нас не спасли. Я слышал, как Лера и Ксюша выбили окно, но лучше не стало, а огонь еще больше разбушевался, этот чертов огонь. И тогда они выпрыгнули. И Ксюша, и Лера, и мамочка. Я не видел, как это произошло, ведь успокаивал Мирославу. Я лишь услышал громкий удар и сигнализацию машин. И мы с Мирой остались одни. Было так страшно! Она плакала, истерила. И я лишь обнял ее, и посадил возле себя в углу этой маленькой комнатки. Возле нас лежала обгоревшая рука отца, и я все сильнее обнимал Миру. А малышка все тише и тише плакала. Она как-будто заснула. Я так и думал. Но нет, она задохнулась угарным газом. Моя кожа горела, и я чувствовал это, и я, стиснув зубы изо всех сил, терпел, ведь боялся разбудить малышку. Но я не выдержал. Такая боль! Разум постепенно затуманивался. Но я не мог заснуть, только не сейчас. Последнее , что я помню – громкий звук пожарной машины. Тогда я прошептал Мире: « Продержись еще немного, ладно?» - и заснул. И как тебе? Ты же это хотел узнать? Ты о них же говорил, когда просил перестать держаться за прошлое? А как я могу перестать? Я закрываю глаза, и вижу их всех! Они живы у меня в голове. Как ты можешь говорить, чтобы я забыл их? – его голос дрогнул, и он перешел на шепот, бормоча себе что-то под нос. А я не знаю, что ответить. Что живые отвечают в такие моменты? Надо промолчать? Или перевести тему? А может надо поддержать? Или пустить слезу? Что? Что? Что?... - Мне очень жаль, Даня. Мне очень жаль. – я встал и подошел к нему, игнорируя фрагменты сгоревшего тело, которые навязчиво всплывают в памяти. - У каждого из нас есть такая ужасная история. Тот, кто умер в старости не ищет вечного существования. Они не бояться стать магией. И это и означает – умереть счастливо. А мы сами создали для себя шанс существовать, и главная задача – счастливо. Помнишь? Это первое, что я тебе сказал, когда помог стать приведением. Как давно это было! А ты так и не понял, зачем я это сказал. Отпусти несчастье, чтобы поймать счастье за хвост. Ты так и не понял этого. -Опять? Опять ты со своим отпустить!? Нет, не хочу! Они должны жить хотя бы у меня в памяти. -Их даже там нет. Это только отголоски воспоминаний, фантазий, они не живые. Могу поспорить, что ты даже лица их не помнишь. -Хватит! Что за бред ты несешь? Я рассказал тебе об этом, а ты!- Даня смотрит мне в глаза с ужасной болью и отвращением. И мне становится еще больше жалко его. -Да, как я посмел желать тебе добра? Как я посмел думать, что смогу сделать тебя счастливым? Я заметил, как Даня уже не смотрит на меня. Он уткнулся в отражение. Его всего трясет то ли от боли утраты, которая еще храниться в его памяти, то ли от отвращения к себе настоящему – этому уродливому отражению. И так больше не могло продолжаться. Хватит с него. И я подхватил Даню на руки, и понес его обратно в лес. Он не сопротивлялся, и я был благодарен ему за это. Каждый мой шаг по озеру волновал его гладь, оставляя за собой круги. И я нес его обратно, в его уголочек в этом большом мире. Как только мы дошли до камышей, Даня встрепенулся. Он тот час же потребовал отпустить его. И не был против. А вокруг нас – глухая ночь. Или же нет? Что это? А, это же наступает новый день, это же уходят тучи – а с ними и ночь. Это значит, мне нужно возвращаться. А я так и не взял то, за чем пришел. -Дань, до того, как это все завертелось…Я пришел за другим. Он вопросительно на меня посмотрел. Неужели он думал, что я пришел порыться у него в мозгах и душе? Или это что, разочарование? -Ну да, точно. Ведь я вам нужен только для того, чтобы ее доставать… -Ты же знаешь, что от Них толку мал без пыльцы. - А зачем вообще ты Их держишь? Антихрист спит уже почти столетье, а его «свита» только то и делает, что нюхает пыльцу фей. И то, это уже просто остатки былой роскоши. Ты веришь, что они помогут его разбудить? Как бы не так. Им это и выгодно, что он валяется в том ящике, а они веселятся. Все, добро победило, пророчество наврало. - Они работают над антидотом! - Ты что, не помнишь, что сказала та ведьма? Антидота нет. -Конечно помню. Именно после этих слов сильнейшие покинули альянс. И где они сейчас? Развязывают войны между кавказким народом и засылают голод на провинции Африки? А помнишь то величие, когда мы объединились? Под нами была вся Европа…. - И это ты меня учил отпустить прошлое? – Даня усмехнулся и достал из внутреннего кармана плаща что-то треугольное, обвернутое в ткань. - Предупреждаю - следующая поставка будет не скоро. Меняю охотников. Этого должно хватить на месяц. Я быстро спрятал сверток под рубаху. Мне не впервой это делать. И теперь надо донести это к ним. Мы должны найти антидот.