Прости

      — Снова? — спрашивает Сергей, и Арсений в ответ отрицательно качает головой и продолжает курить.       — Бля, неужели снова?! — на повышенных начинает закипать Матвиенко, знающий друга слишком хорошо, чтобы ему поверить.       Арсений закусывает губу, стряхивает пепел с сигареты и, блять, всё также молчит.       — Арс! — Матвиенко резко разворачивает его на себя, заглядывает в пустые и больные глаза и зажмуривается сам, чтобы не видеть этого обречённого и усталого взгляда.       — Сука, нахуй, опять Шаст! Да я ему рожу расхерачу прямо сейчас! — Матвиенко кидается в коридор, хватает с вешалки куртку, ключи и находу напяливает ботинки.       Арс спешит вслед за ним, удерживает за руку и взглядом просит остаться.       Но Сергей непреклонно сбрасывает его ладонь, снова кричит что-то про пидора-Шаста и пулей вылетает из их квартиры.

***

      Трудно что-то скрыть, когда вы живёте вместе. Еще труднее, если, помимо сожительства, вы ещё и коллеги по работе. И практически нереально, если у вас совместные туры по всей, мать её, необъятной России.       То, что Арсений спит с Антоном, Позов и Матвиенко знали, пусть и не сразу разгадав, что для осточертевшего «Артона» есть основания. Или Антон спит с Арсом. Тут уж их крепкая дружба благочестиво закрывала глаза, предпочитая так глубоко в подробности не вдаваться.       И то, что Арс любит Шаста сильнее, они предпочитали не замечать.

***

      — Ахуел?! — взбрыкивает Антон. Едва успев уклониться от прилетевшего кулака, он тут же вскакивает и смотрит на Матвиенко с нескрываемым удивлением.       — Что ты ему сказал?! — Матвиенко рвётся к нему, но, вовремя оказавшийся рядом Позов, удерживает его от продолжения драки.       — Ёбанный хуильщик, сранный эгоист, блять! — кипятится Матвиенко. — Как можно так поступать? Как был бабой, так и остался. Яйца отрасти и решись нормально: с ним ты или нет. Заебал хуярить к нему всякий раз, когда у тебя встаёт. Пиздец! Ненормально так поступать с ним. Он же тебя…       Последние слова обрываются появлением в комнате запоздалого и запыхавшегося Арсения. Он смотрит на Матвиенко, которого держит Позов. На Позова, который мрачно подтверждает его догадки.       На стоящего в отдалении Шастуна он предпочитает не смотреть.       — Серый, пошли отсюда, — просит Арсений, нашаривая в кармане пальто пачку сигарет.       — Ну уж нет, — Матвиенко по-прежнему не отпускает. — Пока этот пидорас не поговорит с тобой и не скажет в лицо, что он — либо съёбывает со всем своим барахлом из нашей квартиры и из «Импры», сука её нахуй, либо…       — Либо что? — вмешивается Позов. — Поклянётся Арсу в вечной любви и побежит с ним в ЗАГС?       — Не усугубляй, — выделяя последние четыре буквы, просит Серёжа и злобно посматривает на него. — С тобой тоже есть о чём поговорить, муженёк хренов.       Позов укоризненно смотрит на него и красноречиво просит не напоминать об инциденте, произошедшем по пьяни пару лет назад под Новый год.       — Ясно же, — кипятиться Серёжа, — что ему на тебя насрать. Как раньше, так и сейчас.       — Не насрать, — побелевшими губами произносит Арсений, всё так же не смотря на Шастуна.       Он просто физически не может это сделать.       Не может видеть этот безразличный и сухой взгляд. Не может, ведь помнит, какими горящими глазами тот смотрел на него совместными вечерами.       Не может видеть прямую фигуру Шаста. Не может, ведь помнит, как прогибался тот под его руками совместными ночами.       — Пошли, — Арс разворачивается, чувствуя, как под ногами крошится его жизнь. Идёт к выходу, ощущая, как каждый шаг отдаётся тупой болью. «Как сранная Русалочка», — безэмоционально подмечает он.       — Не беги от проблем. Лучше врежь ему, — останавливает его Матвиенко и крепко встряхивает за плечи. — Полегчает, отвечаю.       — Себе врежь, сраный педик, — ворчит Шаст. — Хоть бы в эфире не признавался, что сосётесь.       — Я-то могу в этом признаться, — взгляд Серёжи становится холодным и опасным. Странно осознавать, что ярость этого «горячего восточного мужчины» подобно острому кинжалу. — И я могу отличить дружеский перепихон от той ебани, что творится между вами.       Он не лжёт. Они с Арсом и в самом деле переспали. И не по пьяни, как с Димкой, а вполне осознанно. Обоими двигало любопытство и взаимная приязнь. В тот день, проснувшись наутро в одной постели, они не стали делать вид, будто ничего не произошло. И — вопреки всем заёбанным стереотипам — это событие лишь укрепило их дружбу.       — Хватит, — устало просит Позов, — перестань выяснять отношения за них. Раз они сами не могут это сделать, то и не стоит…       — Они не могут, — перебивает Серёга, — потому, что отношений-то никаких нет. Одна хуета. Слушай, Шаст, ты гнида ещё та. Если любишь человека, то так и скажи. Нехуй поджимать хвост и бегать то к девушке, то к нему. Арса не мучай, если сам себе стремаешься признаться, что у тебя от него крышу сносит. Думаешь «нормальным» стать? Ты и так нормальный, но только рядом с ним. И эти твои «передумал-подумал» — вот уже где!       — Тебе-то откуда знать про нормальность, — Позов подходит ближе. — В себе разберись, сначала. Думаешь, ты — би? Скорее биполярный.       — Не переводи, — угрожающе предупреждает Матвиенко. — Вмажу и не посмотрю, что друг.       — Да какой «друг»? — в голос смеётся Дима. — У нас тут, блять, курятник. С двумя петухами. «Дом-два», в пизду его.       Матвиенко что-то ему ещё говорит, но Арс не слушает их привычную перепалку. Он смотрит на кроссовки Шастуна и старается прогнать из мыслей навязчивое воспоминание, как они вдвоём покупали их прошлым летом.       Арс не понимает, в какой момент его жизнь пошла по пизде, и он влюбился как дурак, как девчонка в труса и гомофоба Шастуна. Шаста, который трясётся от любой шуточки про их «отношения» и злится на любой коммент.       Шаста, у которого есть девушка. Шастуна, который психует как бешеный, стоит лишь кому-то обмолвиться про «Артон».       Когда-то Арс пытался подстроиться под него: аналогично ненавидел «псов-шипперов» блокировал любого, кто оставлял неуместный коммент. Долго не продержался — столько злобы в нём не было — остыл, прекратил заниматься хернёй, но всё ещё не понимал, почему влюбился в этого придурка.       «Не в него, — подсказывает сердце. — В Антона». В высокого Антона, молодого, открытого и веселого Антона. Человека-солнце, человека-смех.       В его широчайшую улыбку. В его кучу — хер пойми зачем — нацепленных колец.       В его завивающиеся светлые волосы, от которых пахнет ромашковым шампунем, запах которого пропадает где-то на шее, сменяясь на дорогой одеколон марки «Босс».       В его длинные и сильные руки, которым тот мог обнять его так крепко, что, казалось, ни за что и никогда не отпустит.       За его тёплый взгляд, полный ответной любви.       За то ощущение странного, ненормального, но, мать его, искреннего счастья, которое ощущал лишь рядом.       Пока он режет себе сердце воспоминаниями, кроссовок из его поля зрения чуть сдвигается навстречу. Арс напрягается, но голову не поднимает.       Стоящий рядом с ним Матвиенко, прикосновения плеча которого он чувствует очень явно, по-прежнему говорит на повышенных тонах. Напротив него — Позов, отвечающий с привычным хладнокровием и рациональностью, бесящими всю команду. В частности — Серёжу. Бесящий потому, что больше всего на свете Матвиенко хочет заткнуть его своими губами.       Хочет, но — не может.       Кроссовки Антона приближаются. Арс сглатывает, ведь теперь, помимо них, он видит и джинсы Антона. А видеть его целиком — нет сил. Потому что как бы не бравадился Арс и кого бы из себя не строил — был жутко ранимым. Он всё ещё оставался тем самым наивным петербуржцем, воспитанным на книгах и напитанным из них уверенностью, что любовь всё выдержит, сломит и победит.       Жаль, что реальность оказалась далека от книг.       Арс знает, что всё равно его простит, как прощал и раньше. За каждое слово, каждый уход, каждую измену. Простит, потому что любит. Увы.       Пальцы Антона дотрагиваются до его руки, холодными прикосновениями пробираясь под кожу, но, отчего-то, Арсений чувствует жар. Он слишком слаб, он не может противостоять Антону. Никогда не мог.       Открывал ему дверь каждый раз, когда тот приходил потерянный, грустный и не разобравшийся в себе.       Открывал ему душу, когда Антон, не стесняясь в выражениях, крыл матом Позова, Матвиенко, Ирину и всех, кто был причастен к его загубленной жизни. И самого Арсения, виноватого в том, что из-за него он стал грёбанным пидором.       Открывал ему своё тело, когда Антон приходил к нему с шальным блеском в глазах, пьяной усмешкой и дрожащими от возбуждения руками.       И знал, что откроет впредь.       Пальцы Антона касаются вен, считывают пульс, движутся выше по внутренней стороне кисти, и Арсений не может сдержать предательски-шумного выдоха.       Антон подходит ещё ближе. Пальцы отпускают его руку, но лишь затем, чтобы прикоснуться к подбородку, приподнять голову выше, вынуждая взглянуть глаза в глаза.       Арс злится, но лишь на себя: за свою слабость, за своё неумение противостоять этому мальчишке с глазами ангела. Жаль, что это не шутка*.       Он смотрит в его глаза. Видит в них извинение.       И прощает снова.