Ты?

— В жизни каждого человека наступает момент, когда на его коже появляется нечто абсолютно личное, фраза, которую может дополнить только вторая половинка вашей души, самый главный человек в жизни, — с трогательным энтузиазмом вешает лапшу на уши группе Феликса старенькая преподавательница. — И хотя никто не может знать, какая именно фраза проявится на вашей коже, когда я встретила своего мужа, — она вытирает уголки глаза платочком, — я точно знала, это он! Феликс едва слышно вздыхает. У него на сгибе локтя уже четыре года написано «ты». «Ты» — и все. Мама, когда видит, только головой качает. — Намаешься, конечно, ну да это лучше, чем нецензурщина. Феликс с ней тогда согласился, а сейчас думает, что лучше бы там реально был какой-нибудь матный заворот исподвыворот, чтоб уж если встретятся — наверняка. — Ты, попой нюхаешь цветы! — дразнится, высунув язык, соседская девочка. Феликс на всякий случай идет домой с абсолютно каменным лицом и выдерживает целых полчаса прежде чем задирает рукав и с облегчением выдыхает. Девочку он еще пару месяцев обходит за несколько метров. Просто на всякий случай. — Ты как не очень доброе утро, но это мелочи, — вздыхает бывшая, когда они в десятый раз сталкиваются в коридоре универа. Ей Феликс демонстрирует отсутствие маникюра на среднем пальце и походкой богини чешет дальше на сопромат. В гробу он видал ее подъебы, вот когда будет лежать и ворочаться в полночь, он обязательно придумает кучу остроумных ответов и как бы он ее под ноготь загнал. А пока — сопромат и надежды на карьеру. — Ты мне живой нужен, — добродушно вздыхает Чан, на которого у Феликса романтическо-дружеский краш где-то наверное с рождения, когда тот пропускает последнюю ступеньку на лестнице и падает чуть ли не ему на голову. Феликс тогда, задержав дыхание, ждет жжения на руке, но оно так и не приходит, и дожидается он только озадаченного взгляда Чана, который уже закончил отряхивать его от пыли. Чана Феликс тоже пару дней огибает по широкой дуге, но все заканчивается относительным хэппи эндом, когда Чан гордо демонстрирует завершение своего «немедленно» на ключице. Остатком фразы оказывается «прекратите, запрещено», а чанов соулмейт Уджин — любителем зачерствевших мемов. — Ты мне не нравишься, долбоеб из чернозема, — матерится рядом одногруппник, и Феликс аж вздрагивает, пока не осознает, что ругается тот по телефону и на него обращает внимание не больше, чем президент на проблемы малоимущих. А потом Феликс просто стоит в очереди в буфет (после того же злосчастного сопромата) в надежде на латте и, возможно, какой-нибудь сэндвич, а вперед него пролезает нечто тощее с гривой отстойно прокрашенных соломенно-рыжих волос и явным отсутствием инстинкта самосохранения. Феликс пихает того в плечо, намеренный бороться за свое место под солнцем (и в очереди), когда слышит: — Ты тоже за сосисками? Он даже успевает недоуменно поинтересоваться «чего-о?», пока не осознает, что сгиб логтя зудит как от укуса огромного комара, и думает обреченно «лучше бы уж он тоже мемы любил». — Эй, ты чего завис? Просто сосиски в тесте вечно разбирают первыми, вот я и пролез, ничего же, да? — частит рыжеволосый захватчик и встает на носочки, чтобы рассмотреть массивную фигуру буфетчицы и остаток провианта. Феликс тяжело вздыхает еще разок — просто чтобы убедиться, что небеса не сжалятся, и машет стоящему в начале очереди Чану, чтобы купил злосчастную сосиску ему. В конце концов, с чего-то надо начинать?