"Мое ты солнце".

Визг и глухой удар об косяк двери. Израненное тело в очередной раз откидывают, а когда та сползает на пол, рядом с девчушкой садятся на корточки.  — О, ты правда думаешь, что мне не похуй? — Посмеивается, изображая на лице привычную, садистскую ухмылку, не дающую и шанса внушить себе, что он просто играет, — Прекрасно же знаешь правду. Я не пошутил. На мгновение ласково улыбается. На столько ласково, как улыбался в самом начале отношений. Тогда этот красавец делал милые подарочки, безудержно баловал, и казалось, что желанный многими мужчина правда полюбил. Но, — кто бы мог подумать, — он лишь опять игрался, вечерами весело рассказывая какому-то из очередных знакомых, как ненавидит все то, что делает, и ту, для кого он это делает.  — Прошу… — Тихо шепчет, задыхаясь в слезах под пеленой боли.  — Что-что? Ты что-то сказала? Мне ударить сильнее? — Смеется заливисто, грубо, кутаясь ладонью в чужие волосы и больно ударяя об стенку. Обычно после таких выплесков не выпускает из дома неделями, пока не будет заживлен каждый синячок, потому что проблем ему не нужно. — Ой, кажется, тебе не больно? — После следующего удара стон боли все же вырывается. Она терпит, но уже слишком долго, чтобы не кричать совсем. Сколь бы стойкой ни была, а больно все равно. — Ммм, может ты будешь громче?  — Пошел на… — Находит силы на столь дерзкие слова. Терять уже нечего, на теле не осталось ни одного живого места, множественные переломы повторяются каждый раз, ставшие предельно хрупкими от частых поломок и ударов косточки жертвы уже не способны выдержать многое, зато ощущение боли притупилось очень давно. Рык, которого она не слышала уже очень давно, напоминает звериный, уголки губ девушки поднимаются незаметно. Кажется, она стала мазохисткой.  — Да ты ахуела. — Отчетливо произносит каждую букву, зло рыча сквозь зубы. — Еще хоть слово, и я сделаю тебя грудой ор-рганов.  — Так давай. Убей меня нахуй! — Взбрыкивает, впервые за пару месяцев ощутив власть. Хоть какую-то, ту самую, когда словно бы способен решать все одним только словом. Волосы резко натягивают, поднимают над полом, холодно заглядывая в глазки, ставшие резко испуганными.  — Сама напросилась, солнце. Девушку волокут по полу, совершенно не заботясь о сохранности ее волос. Кажется, он идет в ванную, только вот зачем — Дьявол знает. Бросает ее на холодный кафель, от чего она бьется головой о железную стенку ванны, сворачиваясь на полу в комочек, под ударами ног, такими хладнокровными и жестокими, что становится еще страшнее, чем обычно. Раньше были хоть какие-то рамки, а теперь, кажется, ему абсолютно без разницы, убьет он ее, сломает ли позвоночник или руку… Вода бежит, частично заглушая крики. Девчонку снова поднимают за волосы, бросая уже в ванну, которая лишь наполовину наполнена водой. Бьют лицом о бортик, кровь с носа лишь усугубляет картину. В какой-то момент ограничения снимаются окончательно, и девочку забивают ножом, который был принесен с кухни. Удары в грудь, живот, и даже труп продолжают бить кулаками, пытаться заговорить и снова вернуть к жизни уже умершую, окровавленную девочку, но не из жалости, а лишь потому, что хочет снова видеть и слышать страдания…