Колыбельная Тишины

Макса разбудило ощущение того, что кто-то тоскует. Причём совершал этот таинственный кто-то своё сердобольное действо не где-нибудь в Графстве Вук, а именно у него на крыше, и делал это настолько пронзительно и очевидно, что Макс сам чуть было не завыл с тоски, но вовремя себя одёрнул. Вообще, пробуждение посреди ночи было как нельзя более некстати. Он только пару часов назад в очередной раз вырвался из лап смерти и был вымотан по самое не хочу. Дело начиналось неплохо. Просто какой-то сновидец решил погромить дома на окраине города. Всего-то надо было его разбудить и приказать никогда больше не нарушать спокойствие прекрасного города Ехо. Но кто же знал, что этим сновидцем окажется разъярённое, ядовитое существо из неопознанного мира, которое буквально пожевало и выплюнуло бедного Макса обратно в Ехо, прямо под нос переживающему насчёт его длительного отсутствия сэру Шурфу. Примерно полдня лучшие ученицы леди Сотофы избавляли страдальца от лихорадки и залечивали язвы и ожоги, а после отправили домой отсыпаться. Чувствовал он себя неплохо, но пробуждение есть пробуждение — самая ненавистная часть суток. Но вместо того, чтобы ворчать и кряхтеть, Макс с любопытством выглянул в окно своего кабинета. На крыше в данный момент обитал только Лонли-Локли, поэтому резонно было бы предположить, что тосковал именно он, что, несомненно, несказанно поразило Вершителя. Ещё пока тёплый осенний ветер трепал его волосы, непокрытые тюрбаном, и колыхал полы магистерской мантии. Шурф сидел на самом краю и с неразличимым (с пункта наблюдения Макса) выражением лица вглядывался куда-то вдаль. В одной руке он держал дайбу, а во второй — смычок. Макс не решился подойти к нему сейчас. После того, как ведьмы его выходили, он улизнул домой, так и не поговорив со своим другом, а когда он только вернулся, говорить был не в состоянии. Поэтому сейчас был велик шанс пасть смертью храбрых с оторванной головой на крыше своего же дома от руки своего же, опять-таки, лучшего друга. Шурф перевёл взгляд на инструмент в руках, прикоснулся к струнам смычком, и внезапно пространство вокруг заполнилось необыкновенными звуками. Минорная, но очень светлая мелодия витала вокруг, проникая Максу прямо в душу. Тоска Шурфа передавалась звучанию струн, наполняя их смыслом, сокровенным и подлинным. И вдруг он запел. Макс прекрасно помнил, как умеет петь Лонли-Локли, ещё с того самого дня, когда тот «отрабатывал долг дружбы» у него под окном, с целым оркестром затягивая балладу о домике в степи. Текста Макс не запомнил, зато запомнил то, что у Шурфа Лонли-Локли помимо чудесных ручек есть ещё и не менее чудесный голос.

Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя, Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала. Мне бы звезды, чтоб осветить твой путь, Мне б увидеть сон твой когда-нибудь…

Макс стоял, как вкопанный, не в силах пошевелиться, ощущая внутри себя все те чувства, что испытывает сейчас его Шурф: страх его потерять; желание защитить от всего, скрыть, спрятать; необъяснимую и всеобъемлющую нежность и… любовь. Чистую, открытую, до конца, навсегда, выпивающую все соки и почти ничего не отдающую взамен. Любовь к великовозрастному неугомонному мальчишке без инстинкта самосохранения, которому плевать с высокой башни коммунизма на переживания тех, кому он дорог. Макс с трудом переборол непреодолимое желание стукнуть себя пару раз по голове табуреткой, аргументируя свой отказ только тем, что гематомы на его черепушке уж точно никак не поднимут настроение Шурфа.

Мне бы небо черное показать, Мне бы волны, чтобы тебя укачать. Мне бы колыбельную тишины. Точно корабли, проплывают сны…

Шурф всегда был таким. Всегда беспокоился за здоровье Макса больше, чем сам Макс. Казалось, что он готов моментально испепелить любого обидчика, покажи на него Вершитель пальцем. Максу этот гипертрофированный отцовский инстинкт казался забавным, но ровно до тех пор, пока он не погрузился во всю глубину этого чувства. Волна щемящей нежности поглотила его с головой. Теперь уже хотелось добровольно заключить себя в Холоми, только с условием, что в пригоршне будет находиться Шурф с каким-нибудь музыкальным инструментом. Хотя с голосом Шурфа Максу зашло бы даже акапелла.

Ба-а-ю-у Баю-у-у бай Ветер, ветер, улетай И до самого утра Я останусь ждать тебя…

Последние аккорды буквально разодрали сердце Макса на кусочки, и он не выдержал и выполз из своего убежища, всё ещё оставаясь незамеченным. — Они у тебя есть… — сказал он нерешительно, присаживаясь неподалёку. Шурф поднял на него удивлённый взгляд. — О чём ты? — Крылья. Как у большого белого дракона. Перламутровые и красивые. Но их видят только те, кого ты ими укрываешь. — Выходит, что их видишь только ты.