Упавшая звезда

Как упал ты с неба, денница, сын зари! — Исаия 14:12

Имя "Люциус" было римским по происхождению. Гермиона специально посмотрела в справочнике. Оно являлось производным от имени бога, возвещающего зарю, Люцифера. И буквально означало — "несущий свет". С точки зрения астрономии, звезда Люцифер на самом деле была ничем иным как планетой, которую римляне назвали в честь богини любви и красоты Венерой. Той самой, что висела прямо над восточным горизонтом на рассвете. В отличие от ее вечернего стояния на небосклоне, именуемого Веспер. В тринадцатилетнем возрасте Гермиона находила связь между понятиями "богиня любви" и "несущий свет" ужасно романтичной. Кроме того, она тогда была без ума от Гилдероя Локхарта, так что, ничего удивительного, что ее ориентиры в то время оставляли желать лучшего: всякая романтическая чепуха, наполненная стихами и красивыми открытками. Странно вспомнить, но ей, будучи подростком, эта мишура почему-то нравилась. Все дело в том, что когда она впервые увидела в переполненном книжном магазине утонченную, почти царственную фигуру Люциуса Малфоя, этимология этого имени вихрем закружилась у нее в голове. Пришла она в себя только тогда, когда осознала, что застыла на месте и по лицу растекается горячий румянец. Еще очень юная и только сейчас начинающая замечать противоположный пол, она и подумать не могла, что мужчина может быть настолько красивым. Однако, имя "Люцифер" несло и другой, более грустный оттенок. Гермиона знала и это. Ошибка в переводе ученого четвертого века назвала Люцифера "Хилель бен Шахар" — "сияющий, сын утра", что было в общем-то неудивительным. И при этом случайно превратила свергнутого вавилонского царя в падшего бога. С тех пор Люцифер считался синонимом абсолютного зла, мятежного ангела и врага небес. Прекрасного на вид, но, в то же время, верховного искусителя и отца лжи. Оказалось, что его тезка от прототипа ничем не отличался. Если Гермиона подумала о полубоге, когда впервые увидела его, то она тут же вспомнила и о дьяволе, когда он заговорил. Потому что слова его текли, как мед, но из каждой капли при этом сочились яд и презрение. С того дня прошло уже пять лет, и все же каждый раз, когда она встречалась с этим человеком, в голове у нее крутились одни и те же видения, слухи и воспоминания. Не потому, что она сомневалась в том, что он был безжалостным, жадным, самодовольным, фанатичным Пожирателем Смерти (независимо от инквизиторского решения министерства в его пользу после смерти Волдеморта три месяца назад). А скорее потому, что вид его опустошающей мужской красоты никогда не переставал ее поражать, подобно стреле, засевшей между ребер. После того, как она сталкивалась с ним, ей всегда требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя от бешено колотившегося сердца. Вот и этот раз ничем не отличался в этом отношении, хотя он был совершенно другим во всех других. Гермиона оглядела тщательно ухоженный сад, в котором очутилась. Судя по темноте, день давно погас. Она сидела на богато украшенной мраморной скамье и рассматривала каменную дорожку, что вела к негромко журчащему фонтану. Платье из нежного лазурного шелка, обтягивало тело так, словно было сшито для нее на заказ. Что касается волос, они были скручены во французский пучок, с поднятыми на макушке завитками, и спущеным вниз каскадом нежных локонов. Лица касался легкий ветерок, наполненный ароматом идеально подстриженных цветов, а по лужайкам с величавой неторопливостью расхаживали белоснежные павлины. Сад был освещен факелами, расставленными вдоль дорожек через равные промежутки расстояния, но даже они не затмевали усеянное звездами ночное небо. Звездами такими большими и яркими, что это создавало впечатление детского рисунка или глубокого сновидения. Должно быть, это и впрямь был сон. Или, скорее всего, галлюцинация. Или чары Конфундус. Ну, или, во всяком случае, что-то не совсем настоящее. Гермиона твердо знала, что все это не имеет к реальности никакого отношения, потому что еще несколько минут назад был полдень, и она шла по улицам маггловского Лондона. С минуты на минуту она должна была встретиться в "Дырявом котле" с Гарри и Роном, чтобы вместе с ними отправиться за школьными принадлежностями: ведь им предстоял заключительный год обучения, и она не могла отнестись к этому безответственно. А теперь она вдруг очутилась совсем в другом месте, и вокруг царила ночь. Кроме того, она никогда раньше не видела этого места, и уж точно никогда не носила таких изысканных платьев и не причесывалась так искусно, как сейчас. А, ко всему, она понятия не имела, как могла тут очутиться. И, что самое странное, она не испытывала по этому поводу никакого удивления, совершенно не беспокоясь о своей безопасности. Хотя, это казалось странным. Ведь любой человек, попав в подобную ситуацию, мог бы впасть в панику: разве это не нормально — быть испуганным, если ты моргнул и внезапно оказался неизвестно где? Но, кроме недоумения и любопытства относительно того, где же все-таки была, чувствовала она себя спокойно. Гермиона даже попыталась разбудить в себе страх, но у нее ничего не получилось. Похоже, все ее тревоги были направлены совсем в другое русло. А потом она увидела его, и, как это всегда случалось, все мысли разом вылетели у нее из головы. Он вышел из тени, падающей от ближайшего дерева, и у нее снова захватило дух: длинные светлые волосы мужчины сияли на фоне полуночно-черных одежд, а серебристо-серые глаза, казалось, обрели способность проникать прямо в душу. Пристальный взгляд пришедшего был поразительно напряжен, и это почему-то удивило ее: ведь он был знаком ей, но никогда еще Гермиона не видела у него такого лица. А потом вспомнила, что действительно знает его. Вспомнила, кто он. Его звали Люциусом Малфоем, и красота его была обманчивой, как первый лед, сковавший реку. И как только она его узнала, то, опасаясь ловушки, тут же вскочила на ноги и попятилась. Быстро оглядела свое одеяние, но, как и предполагала, палочки при ней не оказалось. В конце концов, зачем похитителю, реальному или призрачному, оставлять ей волшебную палочку? Придя к этой мысли, Гермиона почувствовала себя очень уязвимой. Малфой, возможно, и вымостил себе дорогу из Азкабана галлеонами, но что бы он ни утверждал, он был Пожирателем Смерти. А это означало только одно — сейчас она может оказаться в очень серьезной опасности. Ну, наконец хоть какая-то эмоция. Пусть даже и страх. А превращать страх в гнев у нее, к счастью, всегда прекрасно получалось. Потому она и остановилась возле фонтана, решив, что более достойно встретить противника лицом к лицу, нежели убегать от него. — Мистер Малфой, — огрызнулась она, наполовину испуганная, наполовину разъяренная, когда он подошел ближе. — Что все это значит? Где я, и как сюда попала? Что вам нужно? — И вам доброго вечера, мисс Грейнджер, — ответил он настолько мягко и доброжелательно, что Гермиона почувствовала, как краснеет. В глубине души она все еще оставалась той же неуверенной в себе тринадцатилетней девочкой, которая так и не смогла полностью преодолеть разрушительную дихотомию, вызываемую в ней этим мужчиной. Гнев вспыхнул в ней с новой силой. Хорошо, что она могла все еще использовать гнев. Именно это чувство и заставило ее расправить плечи и вскинуть голову. — Я буду более чем счастлив объяснить вам это маленькое отклонение от вашего напряженного графика, — самым любезным тоном продолжил Малфой. — Если только вы дадите мне на это время. Гермиона открыла рот, чтобы сказать что-нибудь едкое, но тут же закрыла его, скрестила на груди руки и нетерпеливо кивнула, давая понять, что готова сотрудничать. Люциус ответил язвительным кивком, приподнял бровь и повернулся, чтобы показать на пейзаж. — Что касается того, где вы находитесь, то это сад моего поместья в Уилтшире, — сообщил он, придавая своему тону видимость приятной вежливости, как будто они были старыми друзьями, болтающими о пустяках. — Однако, по правде говоря, это только факсимиле садов. В действительности мы встретились на нейтральной территории. Между вашим разумом и моим. — Как... во сне? — скептически спросила Гермиона, отчаянно ища какую-нибудь тему для разговора. Потому что была теперь абсолютно уверена, что опасность быть заколдованной ей уже не грозит: если бы он хотел, давно бы уже это сделал. — Если хотите, — ответил Малфой. Его снисходительность, казалось, давала понять, что она должна быть бесконечно благодарна ему за то, что он потакает ей. Хотя и намекала, что все происходящее не совсем сон. И как только ему удается так раздражающе хорошо совмещать совершенно разные понятия? Никто, кроме него, не мог бы сказать одновременно так мало и так... много. — Что же касается того, как вы тут очутились... Я создал ментальный ландшафт, точную копию моей резиденции, и привел в него вас, чтобы мы могли здесь немного посекретничать. Гермиона с трудом удержалась от насмешки. — Ну да. Ведь дома, говорят, и стены помогают, — спокойно отозвалась она. — Вот только посекретничать... о чем? — Так освежающе прямолинейно, — отметил Люциус со странной улыбкой. Настолько непривычной для него, что Гермиона поразилась: как может он считать ее грубой, когда сам только что признался, что практически похитил ее разум? И все же — что ему от нее нужно? — Пожалуй, лучше будет показать ей... Не отводя от нее пристального взгляда, затянутой в печатку рукой он вытащил из складок плаща трость. Прошел ею над чашей фонтана, и хотя струи продолжали стекать в колодец, поверхность воды разгладилась до зеркальной неподвижности. — Смотрите, — тихо велел Малфой, и уголок рта искривила презрительная усмешка, придавшая ему неуловимое сходство с лисом. Но глаза, казалось, прожигали насквозь, настолько серьезны они сейчас были. — Есть кое-что, о чем я хотел бы поговорить. Гермиона настороженно посмотрела ему в глаза, потом поджала губы и посмотрела на водяную гладь. Вода в фонтане казалась идеальным зеркалом, отражающим неестественно яркие звезды над головой, но глубина походила на окно в другой мир. И то, что девушка там увидела, заставило ее вздрогнуть и побледнеть. Сцена произошла около полудня, посреди дороги в маггловском Лондоне. Прямо на перекрестке столкнулись две машины, одна из них гудела и дымилась в том месте, где был сплющен ее капот. Толпясь вокруг переднего бампера, кричали и суетились люди. И брешь в толпе показала ей, на что они все таращатся. Там, на тротуаре, неподвижная, как камень, лежала Гермиона. Глаза ее были закрыты, а одна рука до самого плеча зажата бампером машины. Сколько не вглядывалась, дыхания, говорившего бы о том, что она дышит, нынешняя Гермиона так и не заметила. Волосы, в беспорядке раскинувшиеся вокруг головы подобно жуткому ореолу, медленно погружались в растекающуюся лужу ярко-красной крови, которая неумолимо пульсировала из зияющей раны на затылке. Кровавый нимб все рос и рос вокруг ее головы, отражаясь в ночном небе, подобно тому, как солнце на рассвете поднимается над горизонтом, чтобы поглотить звезды. Зрелище одновременно и страшное, и завораживающее. Волна воспоминаний ударила, как бладжер: прежде чем сойти с тротуара, она посмотрела по сторонам; затем — рев невидимого двигателя, гудок клаксона, визг шин, вспышка черно-серебряного света из ниоткуда, удушливый запах выхлопных газов. Следом за этим боль и удивление: кто-то кричит, кто-то плачет, а потом — чернота, что затягивает все глубже и глубже... Гермиона почувствовала, что ноги ее не держат, и судорожно вздохнула. Возможно, она упала бы, если б в последний момент ее не подхватила сильная, обтянутая кожаной перчаткой, рука, которая поддержала ее и позволила мягко опуститься на колени прямо рядом с бассейном. Она так крепко обхватила пальцами каменный борт, что костяшки пальцев побелели. Как будто прохладный мрамор остался единственной оставшейся в мире опорой. Теперь она уже ничему не удивлялась. Увиденное объясняло все. Именно поэтому ее внезапное появление в этом идиллическом саду не пробудило никакой тревоги — ведь она не была втянута в кошмарную ситуацию, она убегала от нее. — Боже мой, — притворно посочувствовал Малфой. — Как много крови. Пожалуй, даже слишком много. Сомневаюсь, что варварские мясники, которых магглы называют хирургами, смогут хоть что-нибудь сделать... Его глаза снова метнулись к бассейну, показывавшему это ужасное событие. — И, знаете, я действительно верю в то, что вы умираете, мисс Грейнджер. Прекрасный садовый мир слегка смазался. Гермиона заставила себя сделать глубокий вдох и постаралась не упасть в обморок. Потому что ничего хорошего из этого точно не вышло бы. Ведь если она сейчас потеряет сознание, то уже никогда не сможет его вернуть. Она снова сфокусировала взгляд, просматривая пугающую сцену более внимательно, и поодаль от толпы заметила знакомое лицо. Люциус Малфой стоял в тени ближайшего здания, крепко сжимая в руке трость, и не мигая уставившись на ее искалеченную фигуру. Глаза его остекленели, а губы шевелились: он плел заклинание. Если люди и видели его, то никак этого не показывали, хотя (как она заметила), любопытные, с каждой минутой прибывающие все больше и больше, переходили на другую сторону улицы и никак не попадали в поле его зрения. Должно быть, он заранее позаботился о том, чтобы никто из случайных прохожих не смог разрушить чары, удерживающие ее разум в целости. Закрыв на мгновение глаза, Гермиона собралась с мыслями и попыталась в них разобраться. Усилием воли она разогнала хаос, царящий сейчас в ее голове и, повернувшись, посмотрела на волшебника. — Заклинание, которое вы произнесли... Оно поддерживает мою жизнь, — неуверенно проговорила она. — Да. — Но почему вы?.. — сглотнув от волнения, тихо прошептала Гермиона. Он был последним человеком на земле, от которого она могла бы ожидать спасения. В этом не было никакого смысла. И она занервничала, оттого, что ее жизнь, равно как и смерть, зависят теперь от прихотей этого бессердечного человека. Малфой по-прежнему смотрел на воду. Потом повернул голову и встретился с ней взглядом. — Чтобы спасти вас, конечно, — спокойно ответил он, с выражением легкого раздражения. — Не стоит льстить себе, что я прибег к магии только для того, чтобы просто похвастаться своими садами. Он протянул ей свободную руку. Гермиона чуть было не отказалась из принципа, но на самом деле сомневалась, что у нее осталось достаточно сил, чтобы стоять самостоятельно, и даже несмотря на шок и страх, ей очень не хотелось стоять перед ним на коленях. Не говоря уже о том, что ей вдруг показалось очень хорошей идеей подыграть ему в этом фарсе вежливости. Немного поколебавшись, она вложила дрожащую руку в его ладонь. После холодного камня кожа его была поразительно теплой и мягкой на ощупь, и когда она снова встала на ноги, ощущения стали пугающе реальными. Гермиона вздрогнула и посмотрела на него снизу вверх, испуганная и растерянная. Сейчас она была полностью в его власти, но облик стоящего рядом с ней мужчины говорил о том, что Люциус Малфой мало похож на милосердного человека, даже если он и знал значение этого слова. — Спасти меня? — робко спросила она, надеясь, и, одновременно, не доверяя ему. Вместо ответа Малфой сделал два шага назад. Медленно стянул перчатку и вытянул перед собой обнаженную руку. Гермионе на мгновение показалось, что он хочет, чтобы она пожала ее. Но он не смотрел на нее — он смотрел в небо. Она проследила за его взглядом и невольно ахнула от удивления. Одна из звезд медленно падала с неба, сияя, как наполненный огнем алмаз. Она отбрасывала радужные лучи и растворяла в прохладном воздухе ночные тени. Когда она опустилась ниже, движение ее замедлилось, и, наконец, сгусток живого света завис прямо над протянутой рукой Малфоя. — Что это? — выдохнула очарованная ярким свечением Гермиона. Она не могла отвести взгляда, и желание прикоснуться к сверкающему чуду стало настолько жгучим, что ее рот увлажнился слюной: звезда притягивала ее к себе пульсирующими волнами, которые эхом отдавались во всем теле. — Это, — тихо произнес Малфой, пристально глядя на нее, — часть моей собственной жизни. Небольшая, но достаточно сильная, чтобы выдержать вашу, когда я проведу ритуал Vita Sortis. Он сделал паузу. — Если, конечно, я найду в себе силы поделиться ею с вами, — его рука протянулась к ней, давая возможность лучше рассмотреть чарующее сияние. Бог зари предлагал ей звезду, которая снова вернет в ее мир свет. — Хотите? Гермиона уже открыла рот, чтобы отчаянно воскликнуть: "Да! Очень!", но усилием воли остановила рвущиеся из горла слова. Потому что Люциус Малфой никогда не был вестником рассвета, а только искусителем и отцом лжи. — Что взамен? — радуясь тому, что голос прозвучал вполне твердо, спросила девушка. Не без труда оторвала от звезды взгляд и тем успокоила свою гордость. Губы мужчины тронула чуть заметная усмешка, настолько мимолетная, что могла бы показаться игрой света и тени. — Как приятно сознавать, что мы смогли найти взаимопонимание, мисс Грейнджер, — сухо отозвался он, возвращая лицу маску некоего спокойствия. — Жизнь моего сына в опасности. И вам предстоит защищать его своей жизнью в обмен на часть моей. Гермиона недоуменно округлила глаза: — Защищать? От кого? Или от чего? У нее чуть не вырвалось: "Почему именно я?!", но она вовремя прикусила язык, понимая — если она не согласится, он не станет ее спасать. Люциус вздохнул и отвернулся. Сжал в руке сияющую сферу и неторопливо вышел на лужайку. Гермиона запаниковала: неужели он откажется от своего предложения? Но он остановился всего лишь в нескольких футах от нее и поднял голову к ночному небу, пристально вглядываясь в бездну звездной ночи. — Все дело в моей ненормальной свояченице, дорогая. Она — причина тому, что с ним случилось, — поведал он ей голосом одновременно и печальным и скучающим. Гермиона медленно обошла его, пока античный профиль Малфоя не стал виден в мерцающем свете факелов, которые превращали его волосы в струящуюся платину. — Нарцисса была... — он замолчал на мгновение и прочистил горло. — Как вам известно, моя жена погибла в ту ночь, когда был свергнут Темный Лорд. Беллатриса очень тяжело переживала смерть сестры. Видите ли, она больше не признает родства с Андромедой Тонкс, поэтому посчитала, что потеряла последнего члена своей семьи. Но обвинила в этом почему-то меня... На этих словах его привычная маска холодной вежливости на мгновение растаяла, и на лице появилось выражение болезненного раскаяния. Но он тут же снова взял себя в руки. Гермиона опустила голову — она никак не ожидала от него подобного проявления совершенно искренней скорби и нисколько не сомневалась, что эта демонстрация эмоций не имеет ничего общего с тщательно продуманным спектаклем. Потому что помнила лица своих соратников: даже спустя несколько месяцев после последней битвы с Волдемортом, они все еще плохо справлялись с собой и не могли скрыть печаль от потерь. Ошибки быть не могло — такую боль, какую она сейчас увидела, сыграть было невозможно. И, значит, где-то в самой глубине души, надежно скрытой от посторонних глаз, под многочисленными слоями жестокости, неискренности и чопорности было похоронено самое настоящее человеческое сердце. С его скорбями и радостями. Но, как ни старалась, заставить себя пожалеть его она не смогла. Сколько сердец он разбил точно так же? Хотя сам факт того, что он действительно обладал эмоциями, отличными от холодной ненависти, кипящей ярости и приторного самодовольства, одновременно ее и поразил и очаровал. Поэтому, чтобы понять, каким образом сможет получить от него то, что ей нужно, Гермиона нехотя шагнула к нему и прислушалась: — Эта ядовитая змея, Беллатриса, решила наказать меня за то, что я послужил причиной гибели последнего члена ее семьи, и попыталась уничтожить последнего из моей... Но, прежде чем ее настигли авроры, у нее было достаточно времени, чтобы поразить Драко довольно стойким проклятием. Малфой замолчал и посмотрел в ее сторону. Словно взвешивая что-то в уме и оценивая, действительно ли он хочет иметь с ней дело. Потом вздохнул и, казалось, отбросил всякую осторожность. — У Драко перестала работать защитная магия, — решительно признался он. — Да, он все еще жив, но совершенно ничего не может сделать, чтобы хоть как-то обезопасить себя. Люциус нахмурился и снова вздохнул. — К кому я только не обращался. Написал самым сведущим целителям и разослал свои послания по всему миру, но ни один из них даже близко не подошел к решению этой проблемы. Пока не будет сделано то, что нужно, мой мальчик совершенно беззащитен. Если хоть кто-нибудь из моих врагов найдет его сейчас, Драко погибнет. Или — что еще хуже — агония может продлиться несколько часов, а то и дней, доставляя ему невыносимые мучения. В глазах Малфоя пронесся отблеск каких-то мрачных раздумий, и Гермиона заметила, как на его скулах заиграли желваки. И снова ей подумалось, что, исходя из собственного опыта, вероятно, ему действительно есть чего опасаться. Но, несмотря ни на что, она верила ему. Верила, что он действительно беспокоится за сына. И все же кое-что не складывалось. Что это за ритуал, который он ей предлагает? Почему хочет, чтобы именно она защищала его единственного сына? Кто были теми врагами, что преследовали Драко? И как он оказался на той же улице, что и она? Причем, именно тогда, когда она больше всего в этом нуждалась. Гермиона тряхнула головой и уже открыла рот, намереваясь расспросить его со всей пристрастностью, на какую была способна, но внутри нее вдруг что-то болезненно сжалось. Она с ужасом почувствовала, как ее сердце стукнуло в последний раз и затихло. Легкие отказались вбирать воздух, и ночной сад внезапно накренился. Она снова падала, падала... Пока сильные руки не обхватили ее за плечи и не притянули к себе, в спасительное тепло. — Заклинание прекращает свое действие, — прошептал ей на ухо Малфой, и его горячее дыхание коснулось ее щеки. — У нас больше нет времени для разговоров. Так вы согласны на сделку или нет? Как бы она ни была напугана видом собственной крови на тротуаре, до этого момента ей все казалось нереальным. Пока не почувствовала, что в груди перестало биться сердце. Ужас затопил ее с головой, прорываясь наружу из широко раскрытых тускнеющих глаз жгучими слезами: она не хотела умирать. — Д... да... — слабо выдохнула Гермиона. — Прекрасно, — произнес Люциус, и ей показалось, что в его звучном голосе прозвучала легкая нотка облегчения. — Тогда делайте то, что я скажу. Его знаменитая трость, скрывающая в себе волшебную палочку, с глухим стуком упала на траву, и он подхватил ее ослабевающую фигуру таким образом, что она лежала теперь на сгибе его руки. Другая же, наполненная светом упавшей звезды, протянулась к ней, и Гермиона, ослепленная ярким свечением, на миг потерялась в этом сокрушительном сиянии. До слуха ее донесся размеренный речитатив: Малфой начал ритуал, и ей почудилось, будто слова, срывающиеся с его губ и услаждающие слух, текут подобно нектару. Ей показалось, что она услышала слова, которые он упоминал раньше — vita sortis — но из-за тумана, заполняющего разум, не смогла бы сказать, почудилось ли ей это, или было правдой. От страха и смущения хотелось плакать, но сил почти не осталось. Она медленно таяла. Словно почувствовав ее слабость, Люциус запрокинул ее голову и его серебряный взгляд коснулся глаз Гермионы. Удивительно, но страх и отчаяние внезапно тут же отступили на задний план. Холодная красота Малфоя совершенно непостижимым образом успокаивала даже на пороге смерти. Лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным, но, когда он произносил ритуальную формулу, в голосе почувствовалось напряжение: — Поклянись — будешь ли ты защищать Драко Малфоя даже ценой собственной жизни, до тех пор, пока он не сможет защитить себя сам? — Да, — выдохнула она. — Гермиона Грейнджер, я отдаю тебе свою жизнь, чтобы в равной мере принять твой обет. И пока договор действителен, наши жизни связаны, а дома соединены. Гермиона отстраненно, так словно наблюдала из конца длинного туннеля, заметила в нем неуловимую перемену. Щеки его, обычно бледные, теперь заливал румянец, а в глазах появилось странное выражение. Но рассуждать об этом сейчас у нее не было времени: он ждал ответа, и она, собравшись с духом, прошептала: — Люциус Малфой, я принимаю то, что ты предлагаешь, и отдаю себя в равной мере. Жизнь за жизнь. И пока действует контракт, наши дома соединены. Люциус глубоко вздохнул, и по его телу пробежала дрожь. — А теперь возьми меня за руку. Усилие, которое она приложила, чтобы выполнить его просьбу, было достойно Геракла. И как она раньше не замечала, насколько тяжелые у нее конечности? Разве сможет она, хрупкая девочка, сдвинуть то, что под силу одним только титанам? — Гермиона... — голос Малфоя, глухой и повелительный, наполненным чем-то настолько первобытным, что волоски на ее теле поднялись дыбом, попытался пробудить в ней силу, но и он потерпел неудачу, потому что она не могла справиться с этой задачей. — Гермиона, ты должна вложить свою руку в мою. Иначе я не смогу тебе помочь. Посмотри на свет, посмотри на звезду. Он прижался щекой к ее щеке и слегка подтолкнул ее голову в сторону, заставляя ее глаза встретиться со звездой в его руке. Гермиона все еще пыталась разобраться в происходящем, находя его слова и поступки непонятными, невероятно ему несвойственными. Наверное, ей все-таки следовало быть осторожней, о чем-то беспокоиться или чему-то возражать. Но мысли с каждым мигом тоже становились все тяжелее и тяжелее... С каким-то отстраненным равнодушием она наблюдала, как его ладонь стала расплываться. Зрение становилось все более нечетким, а звезда превратилась в выжигающее взгляд крошечное солнце. Холод, темной волной поднимающийся в ее теле, уже почти достиг груди, и Гермиона внезапно осознала, что хочет этого дикого, живого тепла с такой одержимостью, что чуть не закричала. Она не хотела умирать! Из последних сил она потянула руку вверх. Воздух, густой, как патока, препятствовал движению и с каждой секундой она все больше и больше слабела, но как только последний луч ее собственного внутреннего света замерцал и погас, ладонь ее коснулась ладони Малфоя, и их пальцы крепко обхватили сияющую звезду. Свет, захлестнувший ее с головой, с ревом ударил в тело, прогоняя смертную дымку ослепительным ярким огнем, и Гермиона вскрикнула. Сердце ударило один раз, другой, и, преодолев мучительное сопротивление, забилось знакомым ритмом. Гермиона судорожно вдохнула воздух, сладкий, как манна небесная, и конвульсивно сжала руку Люциуса, а вместе с ней и пульсирующее сияние, которое все еще струилось между их переплетенными пальцами. Оно текло сквозь нее, наполняло ее, переполняло, и Гермиона тонула в нем, уносимая нескончаемым потоком, чтобы снова вернуться в круг их сомкнутых рук. Его ладонь и тело стали для нее единственной опорой, за которую она могла цепляться. Его тело… Каждая ее частица напряглась, болела и умоляла. Ей показалось: еще немного, и она взорвется от огненной бури, бушующей внутри. Пламя, спиралью обвивавшее торс, опустилось, скользнуло по бедру и зажгло искру, средоточие которой находилось в самом центре ее женского естества. И от этого все, что находилось ниже пупка, стало покалывать в огне неистового желания. Гермиона едва ли не извивалась от охватившей ее чувственности и, с трудом открыв глаза, которые не помнила, как закрывала, встретила пронзительный взгляд мужчины, который крепко держал ее в своих объятиях. Фальшивая улыбка и каменная маска, скрывавшая мысли, давно исчезли, уступая место вожделению, что так ясно читалось сейчас на его лице. Глаза Люциуса потемнели настолько, насколько это вообще было возможно, превратившись из серебристых в темно-графитовые, губы приоткрылись, грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания. Он смотрел на нее с такой собственнической уверенностью, что она напряглась от мучительной пульсации между дрожащих бедер. — Т-то, что я чувствую... — простонала она, изгибаясь в его руках, когда тело снова ожило и откликнулось на призывной такт биения звезды. — Жизнь... — выдохнул Малфой, коснулся губами ее ключицы, и оба они рухнули на землю. Настоящая трава была бы холодной и колючей, возможно даже влажной. Но трава под спиной Гермионы оказалась теплой и мягкой, позволяя ей сосредоточиться на обжигающих губах лежащего на ней мужчины. Поцелуи Люциуса начертили на ее шее огненную линию, от которой у нее перехватило дыхание. А когда она повернула голову и встретила его голодный рот своим собственным, совершенно потерялась в новизне ощущений. Руки, сплетенные вокруг звезды, болезненно сжались от желания, затопившего их обоих. Сверкающая сфера все еще продолжала извергать в ее плоть бурлящий поток чистой жизненной энергии, и они казались освещенными изнутри. Гермиона не знала откуда, но в глубине души понимала, что если сейчас он ее отпустит, то этот всепроникающий свет поглотит ее, а потом рассеет в пространстве, не оставив от нее никакого следа. Ритуал не был завершен. Не хватало еще чего-то. Последней связи. Рука Люциуса скользнула по синему шелку, покрывавшему ее бедра, и неспешно поднялась вверх, изучая контуры юного стройного тела. А когда большой палец дразняще коснулся ее вздымающейся груди, Гермиона вздрогнула. Мгновение спустя восхитительная тяжесть его тела, прижимающего ее к гостеприимной земле, уменьшилась. Гермиона невольно всхлипнула от этой потери и, открыв глаза, увидела, что он нависает над ней, опираясь на локоть руки, которая все еще прижимала звезду к ее ладони. Длинные светлые волосы Малфоя ниспадали вокруг них подобно занавесу, и его потемневшие серебряные глаза сияли так ярко, что затмевали собой звезды. Гермиона попыталась подобрать хотя бы одно слово, чтобы поведать ему о своем смятении, но не смогла произнести ни звука, потому что на место власти разума пришла власть тела. Что же касается Люциуса, то он вел себя так, словно человек, имеющий на нее все права. Рука его поднялась вверх, и, пройдя по плечу, обхватила ее горло. Поглаживая большим и указательным пальцами нежную кожу, Малфой долго рассматривал ее лицо, словно впервые открывал его для себя. В какой-то момент глаза их встретились и лихорадочное напряжение между ними внезапно рассеялось. Пожалуй, впервые за все то время, что были знакомы, они посмотрели друг на друга с каким-то взаимным любопытством и у обоих возникло странное ощущение, что разделяющие их миры рухнули и унесли с собой непонимание прошлых лет. Люциус отвел глаза первым. Теперь его взгляд переместился ниже, туда, где рука ощущала биение ее пульса. Теплые пальцы нежно обвели ключицу Гермионы и скользнули в ложбинку между грудями. Она резко втянула воздух, и по ее телу пробежала мелкая дрожь — от его прикосновения шелк платья раздвинулся, подобно лепесткам распускающего цветка и, медленно, но верно, обнажил розовые горошины сосков. Удивительно, но ткань не казалась ни разрезанной, ни разорванной, она просто разворачивалась вокруг ее тела, как если ее заставлял плавиться жар их разгоряченных тел. На прохладном ночном воздухе обнаженная кожа тут же покрылась мурашками и, в поисках хоть какого-то убежища, она принялась перебирать складки его мантии. Нащупав одну из серебряных пуговиц, она крепко ухватилась за нее и почему-то сразу почувствовала себя намного уверенней. Потому что, все происходящее с ней сейчас, было похоже на фантасмагорию. Сквозь опущенные ресницы она видела, как Люциус, освобождая ее тело от одежды, очерчивает руками контуры ее фигуры, словно скульптор, создавший идеальную статую. Должно быть, Пигмалион, завершая свое творение, так же извлекал божественные формы Галатеи из цельной глыбы мрамора. И эта диковинная мысль, пришедшая на ум, казалось, стала единственным, что удерживало ее от полета в небо. А когда ткань и вовсе перестала скрывать от него все ее секреты, практически сходящая с ума от безумного желания, Гермиона закрыла глаза и отдалась на его волю. Если ее одеяние раскрывало ее подобно лепесткам цветка, то его таяло, как свечной воск. Вязкая темнота на мгновение озарилась ослепительной белизной, а затем лениво скатилась по его коже, оттеняя рельеф мощного торса. Кроме теплого воздуха и теней их теперь ничто не разделяло, и они растворились в ночи, вне поля зрения и мысли. Пальцы Гермионы крепко сжались вокруг серебряной пуговицы, все еще зажатой в ладони: вероятно, та оторвалась, когда девушка стиснула ее сильнее обычного, но сейчас этот маленький кусочек металла сделался для нее единственным островком, связывавшим ее с реальностью. Когда экстатический жар его обнаженной кожи обжег ее собственную, она часто и глубоко задышала, а в следующий момент голова Люциуса опустилась, и губы сомкнулись вокруг одного напряженного соска. Гермиона охнула, выгнулась к небу, и, запутавшись пальцами в платиновом шелке, чуть надавила ему на затылок, чтобы сильнее прижать грудь к его рту; нуждаясь в мучительном трении его губ и языка больше, чем в воздухе. Инстинкт толкнул ее колени и дрожащие бедра вверх, и ноги ее раздвинулись под его обнаженным телом, словно приглашая. И призыв был услышан — два нетерпеливых пальца скользнули между ее увлажнившихся складок, чтобы уверенным круговым движением потереть клитор. Под опущенными веками Гермионы вспыхнули звезды. Вторя им, одновременно взорвались все клеточки тела, и она вскрикнула. Время почему-то остановилось, и когда она пришла в себя, его губы и пальцы уже исчезли. Она разочарованно застонала, но тут же, почувствовав, как кончики его волос щекочут ей шею, поняла, что Люциус нависает над ней, и потому открыла глаза. От увиденного у нее перехватило дыхание. Настолько, что от нехватки воздуха горели легкие: ничто в мире не могло быть настолько прекрасным и совершенным... Его бедра прижались к ее, и она впервые в жизни ощутила, как эрегированный член касается ее плоти. Гермиона слегка запаниковала и испуганно распахнула глаза еще больше. — По... подожди... — запинаясь, пробормотала она, по инерции сжимая пальцами пуговицу с такой силой, что та впилась ей в ладонь. Но ждать он не стал, и мучительно медленно опустившись на нее, застонал, когда его член скользнул между влажных от неутоленного желания складок. Раскрывая ее лоно и погружаясь так глубоко, что затопивший ее вены водоворот расплавленного огня мгновенно смыл все ее страхи и неуверенность. Ожидая печально известной боли, которую женщины должны испытывать в первый раз, Гермиона напряглась, но никакого дискомфорта не последовало. Люциус отстранился, затем снова толкнулся внутрь, и она расслабилась. — Всего лишь сон, — вздохнула она с облегчением, в то же самое время испытывая легкое разочарование. Крепко обхватив свободной рукой спину Малфоя, Гермиона обвила ногами его талию, целиком отдаваясь новому ощущению толчков внутри нее. — Сон, — глухо согласился тяжело дышащий Люциус, прижимаясь к ней еще плотнее. — Пока... Звук этого ненавистного голоса, такого хриплого от желания, заставил ее задохнуться, и она спросила себя: "Что я делаю здесь, в этом призрачном мире?.." Но все ее мысли разом улетучились, когда он стал двигаться по-настоящему. Его тело накрыло ее, словно волны, накатывающие на берег, направляя в необъяснимо манящие дали, и Гермиона перестала спрашивать себя о чем-либо, потому что нарастающее внутри удовольствие не оставляло почвы для сомнений. Всего несколько минут назад она стояла на пороге смерти. И вот теперь, когда ум ее успокоился, а переполненное энергией тело вибрировало от ощущений, она ясно и отчетливо осознала, что жива. Она отдалась этому невозможному человеку, и в этот момент он не был для нее смертельным врагом, принесшим ее друзьям невыносимые страдания. Сейчас он был всего лишь потрясающе красивым мужчиной, который доставлял ей немыслимое наслаждение. Свет звезды, вырывавшийся сквозь их переплетенные пальцы, бился в такт его толчкам, в такт их жаркому дыханию, в такт всплескам ощущений, которые Люциус посылал по всему ее телу. А Гермиона сияла все ярче и ярче, лучи, исходящие от нее, поднимались все выше и выше. В какой-то миг ей подумалось, что еще немного и переполняемое эмоциями тело распадется на атомы. И в ту же секунду полетела в пропасть, сияющую и бездонную... Крик Гермионы разорвал ночную тишину, и, словно услышав ее, звезда, зажатая между их переплетенными пальцами, с глухим звуком лопнула. Хлынул ослепительно белый свет, и все вокруг озарилось пламенем настолько ярким, что случайный зритель, если бы стал свидетелем этой сцены, принял ее за иллюстрацию к Дантову "Аду". Поток энергии, исходящий от звезды, казалось, проник в каждый уголок ее тела, но от только что испытанного оргазма Гермиону била дрожь, и она, в поисках защиты, прижалась к Малфою. Люциус рывком притянул ее к себе. Движения его ускорились, рваное дыхание опаляло кожу, и в следующий момент его пульсирующий член заполнил ее лоно горячим семенем. Странно — свет сквозь нее больше не просачивался. Как будто кто-то невидимой рукой залатал ее раны, и она вновь стала такой же целой, как и прежде. Да и характер свечения изменился: мягкое и нежное, оно еле заметно мерцало на ее теле, начиная от бедер и поднимаясь все выше. И когда она приподнялась, чтобы прильнуть в последней ласке к влажной от пота груди Люциуса, сияние погасло окончательно. Он вздрогнул от прикосновения и повернул голову таким образом, что его губы коснулись ее уха. Щекотка от его дыхания снова вызвало в ней нервную дрожь, но Гермиона подавила в себе нарастающее возбуждение и прислушалась к тому, что он говорил: — Когда почувствуешь себя готовой — приходи. Я буду тебя ждать. Тягучий, чуть ленивый после близости голос уже не казался ей ужасным. Скорее наоборот: было похоже, что Малфой пытается удержать ту жаркую, сверхновую связь, что завязалась между ними. И едва эти тихие слова достигли ее сознания, как неведомая сила вырвала ее из его объятий и подбросила вверх; она неслась в открытый космос подобно ракете, и свет внутри нее безошибочно вел ее туда, где она и должна была находиться. Гермиона знала это шестым чувством и потому не сопротивлялась, летя с пьянящей скоростью сквозь вечность до тех пор, пока не прорвалась из усеянной звездами темноты в серые сумерки занимающегося утра.

***

Первое, что она услышала, был низкий, непрерывный писк. В нос ударил запах дезинфицирующих средств, пластика и кислорода. А потом пришла боль, и Гермиона застонала. Открыла глаза и чуть не вскрикнула, когда белые плитки потолка поплыли перед ней праздничной каруселью, вызывая тошноту. Прежде чем она смогла заставить себя осмотреться по сторонам, пришлось несколько раз моргнуть, и от увиденного ей снова чуть не стало дурно: она лежала в больничной палате. Из носа, рук и груди во все стороны тянулись трубки и провода. Гермиона вспомнила, что попала под машину и запаниковала, но тут же подумала о том, что выжила и успокоилась: ведь все худшее осталось уже позади. Но вот ее сон... Когда она воскресила в мозгу несколько деталей этого удивительного сновидения, аппарат, стоящий возле изголовья кровати, загудел гораздо громче, потому что, вспоминая некоторые подробности, сердце ее заколотилось как сумасшедшее. Гермиона недоверчиво покачала головой, но тут же пожалела об этом, так как комната перед ее глазами тут же завертелась. — Еще бы, — пробормотала она себе под нос, зажмурившись и ожидая, когда пройдет головокружение. — Так головой стукнуться. Еще и не такие галлюцинации могут привидеться... От природы рассудительная и здравомыслящая, Гермиона никак не ожидала от себя, что способна расстроиться из-за того, что увиденное во сне оказалось лишь игрой воспаленного разума. Но она быстро справилась с неожиданной вспышкой разочарования и подумала о том, что было бы глупо принимать всерьез все эти видения. Ведь даже если б она смогла закрыть глаза на злодеяния Малфоя и его более чем низкие проступки, то он-то, со своей стороны, никогда бы и не взглянул в ее сторону. Скорее пошел бы дождь из нюхлеров, чем он... Размышляя таким образом, она потянулась к кнопке вызова, но ощутила, что ладонь крепко сжата в кулак. Похоже, она держала в нем какой-то предмет. Гермиона нахмурилась: она не помнила чтобы в тот день несла что-то, потому что сумка в момент аварии висела на плече, оставляя руки свободными. Сморщившись от невыносимой боли в мышцах, она собралась с силами, кое-как подтянула руку к груди и разжала пальцы: на ладони, оставив отпечаток в виде свернувшейся змейки, лежала серебряная пуговица. Рот Гермионы распахнулся от изумления. Неверящим взглядом она уставилась на блестящую вещицу, потом вздохнула и, закрыв глаза, снова сжала руку в кулак. Медсестра, пришедшая полчаса спустя, так и не поняла, почему вернувшаяся в сознание пациентка никак на нее не отреагировала. Напрасно она задала ей несколько вопросов о самочувствии: та ее как будто и не слышала. Придя к выводу, что, возможно, у мисс Грейнджер после падения поврежден слуховой нерв, она ограничилась тем, что поправила ей подушки и вышла. Но Гермиона не заметила и этого, потому что все еще никак не могла решить — ангел ли ее спас, или она продала душу дьяволу?