путеводные звёзды

я надела старый свитер, чтобы выглядеть максимально неприметно. штаны, в которых без ремня можно утонуть. кожаная куртка деда, лопнувшая на запястьях и шее. ботинки не по погоде - слишком жарко. сердце стучит, потому что боюсь не успеть, и придётся сигать в окно. в рюкзаке лежит какая-то ерунда: старый фотоаппарат с просроченной плёнкой, пачка сигарет, библиотечный котлован, гелевая чёрная ручка и куча самодельных амулетов. наступила на очки, погнулись, металл забелел на сгибе. выбегаю из дома, словно это не я сама несусь прочь, а это он сам меня выплюнул к чёртовой матери. слышится звон проклятий, скрип моего имени и рычание сукаблятьтупаяпиздавотнахуйполучишьуменя. слёзы больше не жгут лицо. дыхание срывается на вздох облегчения. "убежище" всё такое же. старое, на рыжих кирпичах запеклась чья-то кровь. бычки у самой мусорки, застрявшей в тающем снеге. над огромной лужей перед входом выстланы деревянные плахи, скачущие при каждом шаге. внутри прохладно, но откуда-то дует тёплый ветер. низкие круглые столики всё также заполнены дрянной молодёжью и великими мудрецами двадцать пять плюс. стойка неизменно в зазубринах от роз и перочинных ножей. грозный смотрит тепло и устало, словно я принесла ему что-то очень важное. - снова твоя мамаша будет всем названивать, ага? я не знала, что ему ответить. это был внеочередной побег, и я снова была в этом блядском притоне, который он гордо называл "убежищем", где стены и столы пропахли сигаретами и кофе, а в тусклом свете низких оранжевых светильников витал ментоловый дым. и самое время разбавить это дерьмо винстоном. - меня больше интересует твоя мамаша, но давай лучше поговорим про "погоду". - а ничего не изменилось. серый всё ещё в бешенстве. змей думает, что у него всё под контролем. горгона вот, с парнем рассталась, и ками навострил ухо. - что там с самурайчиком? - а что с ним будет? пишет себе песенки, с моне сигареты стреляют. - ясно, ясно. - а ты чего, совушка, снова вся красная? надолго к нам? - не называй меня по-старому. не знаю. кофе три в одном - приторно, горячо, пахнет орехами. сигарета перебивает ментол, расслабляет тело. седые волосы на висках теряются в никотиновых облаках. глаза закрыты - здесь можно существовать и на ощупь. грозный растягивается на единственном кресле в помещении, прячась за моей сгорбленной фигурой. в зеркальном стенде отражается моё измученное лицо и целый мир свободных, бесцельных тел за спиной. пепельницы растащили - тушу об стойку, в которой для этого сделано углубление. не могу допить - на дне сахар, а я терпеть не могу сладости. начинает играть колыбельная самурая. его тут все любят. достаю книгу, в которой куча заметок других людей. хочешь расскажу тебе как поют киты в воде как в огромной глубине все мечтают о луне взгляд цепляется за рисунок знакомых сосен, поломанных ветром. скоро май всё расставит по местам... кто-то подвывает гнусавому голосу из магнитофона. постукиваю пальцем за чужими, зажимающими жёсткие струны. - катана. стоят, словно вечность меня там прождали. чуть пьяные, пустые банки-копилки. глаза блестят жидким золотом "советским". - пойдём домой. грозный переваливается через стойку и треплет по волосам, скрывая седину. следую им всю ночь, пока их не скрывает рассвет. путеводные рассыпаются каждая в свою туманность. сижу под мостом, разбирая талисманы. из ракушек, из десятков пробитых проволокой победоносцев, из камней, найденных в тихом краю, из засохших цветов, из чужого добра и тепла на ржавой цепочке. не знаю, куда себя деть. хочется есть и спать. иду туда. медленно, нехотя, к горлу снова подступает комок. ключ, брошенный на пол в коридоре, лежит под ковриком. хочется плакать. не умеющим следовать дневной, путеводные звёзды единственные товарищи. на пол ставки.