В стране бескрылых

Оказавшись одна в совершенно незнакомой горнице, Услада сперва оробела, однако после, собравшись с мыслями, подумала так: нет нужды бояться и переживать, если этим всё равно ничего не изменишь. В конце концов, попала она не в Дикий лес, а в дом своей подруги, в посад, где живут такие же люди, как в Ольховце. Не сама ли она ещё недавно мечтала побывать за пределами княжьих хором, погулять среди людей вольной пташкой, без нянькиного надзора? Вот и надо пользоваться выпавшим на её долю чудом, а не пугаться зря. Она только потешится чуть, а потом сразу пойдёт за помощью к мужу Красы: столь могучий маг непременно придумает способ вернуть её домой. Ну, а пока следовало начать с малого: переодеться. Туго зашнурованное блио непривычно стесняло движения, да и жаль было дорогого сукна. Горница, в которой очутилась Услада, была совсем невелика по размеру, в ней только и помещалось, что кровать за пологом да старый сундук. Влезши на его крышку, Услада распахнула окно и выглянула во двор. В палисадничке цвёл куст чубушника, наполняя воздух медовым ароматом. Сбоку виднелся пристроенный к дому навес, под ним дровница. Рядом, на чурбаке для колки дров, сидел молодой кучерявый мужик, курил цигарку. Заметив в окошке Усладу, он улыбнулся и спросил приветливо: — Ну что, хозяйка, на торг-то идём? Почему-то взгляд его показался княжне не слишком почтительным. — Чуть позже, — ответила она вежливо, но сдержанно. — Не нужно меня ждать, можешь возвращаться к своим делам. Мужик глянул малость озадаченно, почесал в затылке, затем кивнул, загасил цигарку и ушёл куда-то. А Услада слезла с сундука и направилась в дом. Толкнув дверь, она через высокий порог перешагнула в комнату, которую про себя нарекла поварней: сюда открывался зев большой хлебной печи, на поставцах вдоль стен теснилась простая посуда, а стол в углу под божницей украшал завёрнутый в рушник каравай. У печи возилась тётка в сером обыденном запоне и домашнем волоснике*. — Маэль в помощь, — окликнула её Услада. — Будь добра, подай мне простую рубаху и запон. Тётка обернулась, и сей же миг на её доброе и миловидное лицо словно набежала тень. — Зачем это? Велела же давеча в ларь убрать, — сказала она, недовольно насупившись. — Мне нужна одежда, подходящая для домашней работы. Тётка хмыкнула, отодвинулась от шестка, наскоро отёрла руки о запон и полезла в запечный кут, бурча себе под нос: — От ить… То подай, то убери… Сама не знаить, чего надо… Услада проводила её удивлённым взглядом. С челядью отца княжна всегда была ровна и приветлива, и привыкла, что прислуга отвечает ей тем же. А тут вдруг такое… — Не бери к сердцу, — вдруг раздался тихий голос откуда-то сзади. — Радка отходчива, поворчит чуток, да и забудет. Едва не подскочив от неожиданности, Услада обернулась и увидела на конике** у входной двери седенького старичка в затёртой душегрейке. Руки его словно сами плели лапоток, а мастер смотрел перед собой, подслеповато щурясь, и улыбался так светло и ласково, что у Услады сразу полегчало на душе. — Дедушка, а за что Радка на меня сердита? — спросила Услада простодушно. — Это уж тебе, Краса Гардемировна, самой лучше знать, что вы там с утреца не поделили. Но ежели хочешь моё мнение, скажу так: ты, голубка, будь с Ладом построже, глядишь, тогда и Радка к тебе помягчеет. — Вот оно, значит, как… — задумчиво проговорила Услада и потянулась было привычно накрутить на палец кончик косы. И не нашла ничего. Её волосы нынче были уложены пышным венцом вокруг головы. Раздражённо вздохнув, княжна пощупала причёску под платком из тонкой поволоки*** и подумала, что недурно бы приодеть что-нибудь поприличнее. Интересно, у Красы вообще есть кика и нормальный, не прозрачный платок? Между тем Радка выплыла из-за печи с целым ворохом одёжи в руках. Довольно бесцеремонно пихнув вещи в руки Усладе, она уже собралась было вернуться к своим делам, но княжна окликнула её: — Разве ты не поможешь мне переодеться? Радка недовольно буркнула что-то себе под нос, но перечить не стала, забрала одёжу и понесла в горницу Красы. Там, в тишине, в дали от посторонних глаз и ушей, Услада произнесла уверенно и твёрдо: — Рада. Тебя ведь так зовут, верно? Возможно, тебе покажутся странными мои слова, но выслушай. Я прошу у тебя прощения и предлагаю забыть всё дурное, что было между нами прежде. Что скажешь? Радка, возившаяся в это время с шнурками на корсаже блио, вздохнула виновато: — Хозяйка… А ведь я ж тебя поутру нарочно варенцом облила. Прости дуру. «Э, — подумала княжна, — а тут дело, оказывается, не так-то просто… Похоже, не все размолвки можно списать на дурной норов Красы». А вслух сказала: — Я тебя прощаю. Но впредь не чуди. Радка шмыгнула носом и пробубнила смущённо: — Радость я… — Что? — Радостью меня отец с матерью нарекли. Услада улыбнулась и невольно прочла по памяти первые строки благодарственной песни из «Благочестивых Поучений»: — Радость в доме — удел избранных, лад в семье — дороже богатств… — Шутить изволишь, — снова насупилась Радка. — А я-то, дура, тебе поверила. Всё, запон напялишь сама. Грозно сверкнув очами, тормалка развернулась и вышла вон. А Услада, оставшись в горнице одна, крепко задумалась: что же она сказала не так? Сквозь неплотно затворённое окно Услада услыхала, как хлопнула входная дверь, а потом на дворе раздался недовольный голос Радки: — Лад, зараза! Опять тютюн жжёшь? Зад-то ещё не намял себе без дела сидеть? Когда коз в лес погонишь? — Мой зад — не твоя забота, — отозвался голос мужика, с которым Услада нынче беседовала через окно. — В лес пойду, когда хозяйка скажет. А то ведь чуть свалю — ей вдруг на торг приспичит, или ещё что… — Тю на тя, лагодник**** бесстыжий! На торг с хозяйкой и дед Мирош стаскается, а для ещё чего — у неё свой муж есть! — Ну и дела! — подумала Услада. Прикрыв поплотнее окошко, она осторожно выскользнула из горницы на пустую поварню, а оттуда — в просторные тёмные сени. Там остановилась, прислушиваясь. За дверью, ведшей в скотный двор, стояла тишина, а снаружи, под навесом у дровницы, продолжали браниться Лад с Радостью. Услада вздохнула и пошла к скотине. Поветь по раннетравоставной поре была ещё пуста. Под ней в низком загоне пожёвывали берёзовые веники четыре козы. Дальше виднелось просторное конское стойло, сей миг пустое, а за ним дверца в куриный закуток. Услада погладила коз, полюбовалась ими малость, а потом захотела взглянуть и на кур. Курятник встретил её прохладой и приятным полумраком. Леток был открыт, и куры, как видно, гуляли на заднем дворе. Только одна клушка сидела в углу в лукошке с соломой. Княжна решила поглядеть, нет ли в гнезде яйца: подошла, протянула руку. Но клушка не пустила её под себя, а тревожно затянула:"Ко-о-о!» и уставилась на незваную гостью круглым оранжевым глазом. «Кыш!» — нерешительно сказала княжна. Курица в ответ долбанула её клювом по руке. Услада отпрянула, но спастись не успела. В тот же миг в леток вбежал большой пёстрый петух с алым гребнем и иссиня-зелёными переливчатыми перьями в хвосте. Он отважно напал на пришелицу, защищая гнездо от разорения: принялся клевать княжну, с наскоку бить крыльями и острыми шпорами… Та кинулась было прочь, но петух не отставал. Услада вскрикнула и вжалась в угол, заслоняя лицо рукавом, но тут пришло неожиданное спасение. Кто-то мягко отпихнул её в сторону и прикрикнул чуть надтреснутым старческим тенорком: «А ну геть, окаянный!» Петух исчез. Услада с опаской убрала рукав от лица и увидела своего избавителя. Им оказался тот самый старичок, что плёл лапти на поварне. Грозного петуха он ловко вытолкал в леток метлой, приговаривая: «Ишь, раздухарился! Ты кто такой есть, чтоб на старого Мироша клюв раззевать? Птах ты сущеглупый, и нечего больше…» Закончив воспитывать петуха, Мирош аккуратно вытащил из-под квочки яйцо, протянул Усладе и сказал: — Держи, тёпленькое. — Спаси тя Маэль, — искренне поблагодарила та. Мирош удивлённо вскинул седые брови: — Да ты што, девонька? Никак, петуха испугалась? Ты его вдругорядь лаптем, чтоб знал своё место! Ну, пойдём, милая, в дом, пойдём, неча тут стоять. Словоохотливый дед утащил Усладу обратно на поварню, напоил мятным взваром с баранками, а заодно понарассказал много всякого о жизни на Венселевом подворье. Сам Мирош, как уяснила княжна из его болтовни, прежде служил в Приоградном гарнизоне, но был по старости освобождён от строевой службы и переведен сперва в кашевары, а позже — в денщики при гарнизонном целителе Венселе. Вместе с ним он и прибыл на Задворки. Лад же с Радостью оказались из местных: их Краса в первые дни по приезде наняла для разных домашних работ. Но если Радка была тёткой в хозяйстве полезной, шустрой и рукастой, то муж её больше ошивался вокруг молодой хозяйки, чем занимался делами. Хозяина подворья Мирош предпочёл не обсуждать, сама же Услада постеснялась спросить, где мастер Венсель пропадает целыми днями: как-то странно жене не знать, где носит её мужа. Пока Услада с дедом Мирошем беседовали за взваром, Радка выперла-таки за ворота коз вместе со своим нерадивым мужем, а сама вернулась в дом. Пошуршав малость в сенях, она вошла на поварню. Услада увидела на ней поверх волосника кичку и большой тёмный плат, сообразила, что работница собралась за ворота, и поспешила напроситься пойти вместе с ней. Радка весьма удивилась, однако возражать не стала, просто молча протянула Усладе коромысло и два весьма внушительных по размеру ведра. Точно так же она снарядилась и сама, только вёдра взяла ещё побольше: предстояло натаскать в дом воды для питья, хозяйственных нужд и поения скотины. Узнав об этом, Услада тут же увидела перед мысленным взором насупленную няньку, грозно выговаривающую ей: «Грязной работой княжей дочери мараться невместно. Без тебя есть кому». «А вот хочу и буду, — упрямо подумала княжна. — Я, может, желаю знать, чем и как в моём княжестве простой люд живёт». И, подхватив вёдра, она решительно двинулась вслед за Радкой. За воротами Услада сразу принялась с любопытством оглядываться по сторонам. Ощутить себя простой девчонкой с коромыслом на плечах казалось ей так занятно, но вместе с тем немного боязно. Всё вокруг словно сделалось ярче и громче обычного, жизнь вокруг потекла полноводной рекой. На другой стороне проулка были видны знаменитые Задворки. Там, за деревянным пряслом, рядами тянулись крытые камышом навесы, а под ними точно гигантский улей гудел многолюдный торг. В проулке тоже было оживлённо: сновали тётки, до глаз завёрнутые в разноцветные платки, копошились в пыли куры, мальчишка гнал куда-то чёрную козу с колокольцем на шее… Повеселев и взбодрившись, Услада поправила коромысло на плече и поспешила вслед за Радкой окунуться в бурлящий вокруг незнакомый, но такой увлекательный мир. Козий колодец находился позади торга, у самой опушки леса. Множество едва заметных стёжек сбегались к нему из чащи, а со стороны торга и прилепившегося к нему Задворного посада туда вела хорошо натоптанная тропа. У криницы толпились тётки с вёдрами: многим надо было напоить скотину, но вода прибывала медленно, приходилось терпеливо ждать своей очереди, стоя на припёке. Тётки разбавляли скуку болтовнёй, сплетнями и перебранками между собой. — Ишь, понаехали! — вещала в полный голос рослая тормалка из рода Лося*****. — Пока не было здесь толпы пришлых, воды всем хватало, и не надо было ничего ждать, приходи да черпай. — Ну да, — насмешливо откликнулась пухленькая черноокая девка, судя по цветам на понёве, родом с другого берега Ночь-реки, — тебя послушать, так раньше тут и вода была водее, и трава травее. От чего ж вы, мымры****** занорские, сами себе коней не растите да железо не варите, на торг прётесь? — Вестимо, от чего, — спокойно сказала полянка в пёстрых шароварах и фиолетовом кубельке. — Прежде сидели по норам, ракшасов трусили. А как полянские да приоградские мужики нелюдь приструнили, из кустов повылезли и давай тявкать: воды им для наших коней жаль. Лосиха грозно засопела, уперев руки в бока. Вокруг зашептались и захихикали, предвкушая забаву. Но тут кто-то заметил подошедших к хвосту очереди Радку с Усладой. — Ведьма! — громко, зло бросила одна из тёток. Тут же все голоса смолкли, все глаза обратились к Усладе, все взгляды упёрлись в неё с неприкрытой враждебностью. Наконец, кто-то промолвил: — Радка, ты пошто сюда оборотницу привела? И тут же все загалдели наперебой: — Пёсья выродка! — Порченная! — Гнать проклятущую! — Геть отседа, ракшасья кровь! — Пошла вон, не смей воды поганить! — Бей её, бабоньки! Бей! Бросив вёдра, все тётки, без разбору рода и племени, похватали из-под ног комья земли. Глазам своим не веря, Услада воскликнула: — Да вы что? Люди добрые, я как вы, за водой пришла! Вместо ответа первый ком шмякнулся у её ног. Услада обернулась к Радке, надеясь найти поддержку хоть у неё, но та смотрела спокойно и насмешливо, не спеша вмешиваться в назревающую драку. Вот тогда Усладе впервые в жизни сделалось по-настоящему страшно. И княжна совершила то, за что после долго корила себя: она, дочь мудрого правителя и смелого воина, подобрав подол, кинулась наутёк, провожаемая свистом, смехом и комьями грязи. Её никто не преследовал, но всю дорогу до дома она бежала, не чуя под собою ног. Лёгкий плат давно слетел с головы, растрепались косы. С размаху врезавшись в ворота Венселева подворья, Услада изо всех сил застучала в калитку кулаками. Почти сразу дверь поддалась. За ней стоял дед Мирош. Увидев перед собой заплаканную, простоволосую хозяйку, он не стал спрашивать ни о чём, просто втащил её внутрь, запер дверь и, обняв дрожащую девушку за плечи, увёл её в дом.