В стране бескрылых

Только трое из толпящихся на дворе людей не стали провожать взглядами ухокрылий клан. Князь Радогост вместо этого сразу обернулся к магам. Те не теряли мгновений зря. Гардемир присел на лавочку, развернул на коленях берестушку и приготовился записывать. Господин дэль Ари достал из поясного кошеля деревянные щипчики и коробочку с прозрачным плоским кристаллом. Ухватив кристалл щипцами, он посмотрел сквозь камень на девушку в обручальном наряде и произнёс: — Колодец высших сил — шестьдесят две части и угасает, колодец прямого знания — восемьдесят девять и угасает, колодец сотворения — девяносто три устойчиво, далее — норма. — Не самый плохой расклад, — деловито заметил Гардемир. — Вторая? Мерридин навёл свой кристалл на девушку в замурзанном кубельке. — Колодец высших сил — девяносто четыре устойчиво, остальное норма. — Прекрасно. Поспешим! Гардемир сунул берестушку в кошель, схватил за руки обеих девушек и резво потащил их в сторону своего придела, к малому крыльцу. Мерридин проследовал за ним, не переставая смотреть сквозь кристалл. Только проходя мимо «ухокрыльей» повозки он чуть замедлил шаг и сказал одному из слуг: — Любезный, проследите, чтобы господина Нортвуда отнесли в храм. Пусть его разместят в приделе Земных Вод. Князь знаком приказал всем разойтись, а сам, стараясь не срываться на рысь, устремился вслед за магами. Обе девушки тянулись за Гардемиром, словно куклы, безвольно переставляя ноги. Мерридин шёл за ними по пятам и чётко проговаривал почти без остановки: — Первая: высшие силы — сорок девять и угасает, прямое знание — восемьдесят и угасает, сотворение — восемьдесят девять и угасает, сердце — девяносто восемь, остальное — норма. Вторая: высшие силы — девяносто и угасает, прямое знание — девяносто пять стабильно, остальное — норма. Первая: высшие силы — сорок пять и угасает… Двери на малом крыльце распахнули настежь, открытой ждала и зеркальная каморка. Затащив девушек внутрь, Гардемир заставил их взяться за руки и вместе прикоснуться к поверхности тивердинского стекла, а потом произнёс чётко, без торопливости: — Луна уша, поарта луи Маэл, ынчидэ, лазац сэ ынторк сэ тяка карэ ну сэ скуфунда ши ну ардэ! * На миг зеркало озарилось ярким светом полудня, раскидало по стенам радужные блики, а потом снова погасло. Каморка погрузилась в полумрак. Едва опамятовавшись в собственном теле, Краса выдернула руку из ладони Услады, поднесла её глазам и воскликнула возмущённо: — Фу, Уська! Всё в цыпках! Услада моргнула, словно заворожённая, медленно подняла собственные руки, провела ладонями по щекам… На лице её по очереди отразились и радость, и волнение, и внезапное беспокойство. — Прости, душечка, не о красе рук печься пришлось, — мягко ответила она подруге, а потом, обернувшись ко всем, кто с тревогой наблюдал за девушками от двери, спросила: — Что ухокрылы, получили своё? И где же Венсель? Мне хочется быть уверенной, что ему оказана должная помощь. — Чудо Маэлево, даже ближняя память почти не повредилась, — заметил Гардемир. Мерридин, согласно кивнув ему, убрал кристалл в коробочку и с почтительным поклоном ответил Усладе: — Не волнуйтесь, драгоценная, соглашение с крылатыми исполнено, и они покинули крепость. А о господине Нортвуде позаботятся служители храма. — Я желаю видеть его. — Госпожа моя, боюсь, сей миг это невозможно. Заметив, как огорчили княжну его слова, Мерридин поспешил добавить: — О, не подумайте дурного. Жизнь господина Нортвуда вне опасности, но теперь ему требуется отдых. Услада поблагодарила мага кивком и решительно направилась к двери: она была намерена убедиться собственными глазами, что с Венселем всё в порядке, и к тому же отлично знала, где находится храм. Однако стоило ей переступить порог зеркальной каморки, оказалось, что идти дальше совершенно некуда: её отец сидел в Гардемировом кресле прямо посреди галереи, а за спиной его толпилась любопытная челядь. Слегка оробев, Услада приблизилась к отцу, поклонилась и замерла, не поднимая глаз. Князь Радогост встал ей навстречу. Аккуратно приподняв своей рукой подбородок девушки, он некоторое время внимательно изучал её лицо, словно желал убедиться, что перед ним действительно его дочь, а потом ответил на её недоуменный взгляд тёплой улыбкой и сказал: — Рад видеть тебя в добром здравии, Услада. С возвращением домой. — Благодарю, батюшка, — ответила она тихо и смиренно. Князь довольно кивнул и продолжил: — Ныне изволь явиться к вечерней трапезе в малую приёмную залу: Милослав привёз тебе подарки. — Благодарю, батюшка, — повторила она. — Я могу идти? — Безусловно. Отправляйся теперь к себе и займись приготовлениями к отъезду в монастырь. Так как амираэн Идрис не выдержал условленного испытания, ваше обручение не имеет силы и будет расторгнуто, а тебе надлежит, пройдя положенное очищение, сделаться служительницей храма. — Но я… — начала было Услада. Только никто её не услышал. — Ступай, дочь, — благосклонно кивнул князь, уже даже не глядя на неё. — Стина! Проводи госпожу княжну в её покои. Тут же, словно вихрь на одинокого путника в поле, на Усладу налетела нянюшка: укутала в парчовую накидку, обняла за плечи и почти силком повлекла прочь, уверенно прокладывая путь через толпу любопытных. — Бедная моя ясочка, — причитала она ласково на ходу. — Охудала-то вся, с нелюдем в вольере сидючи… А всё по милости этой засранки Красы, всё через неё! Да и Маэль с ней, окаянной. И с кравотынцами этими тож. С ними свяжись — не оберёшься греха… Когда посторонний народ разошёлся, наконец, по своим делам, и галерея опустела, Гардемир плотно прикрыл дверь зеркальной каморки и обернулся к Красе. Теперь мага трудно было назвать тихим и неприметным: глаза его грозно сверкали из-под нахмуренных бровей, ноздри раздулись, сжатые губы, казалось, с трудом скрывали свирепый оскал. — Ну? — сказал он, пристально разглядывая собственную дочь. — И как всё это следует понимать? Краса ответила ему прямым нахальным взглядом в упор. — Зачем ты это сделала, несчастная? — заорал на неё Гардемир, заводясь всё больше. — Мало показалось позорища в Мостовом? Мне до сих пор в лес, к родне на глаза показаться стыдно! Тебя пожалели, пристроили замуж! Нортвуд из хорошего рыцарского рода, не пьянь, не голодранец какой-нибудь, тебя, дуру, не бил, хоть, верно, и следовало… Чего ещё? Сиди, не чирикай! Но нет же, на приключения потянуло! Ты хоть в состоянии понять, что своими выходками бросаешь тень на мою репутацию? Краса грозно упёрла руки в бока, сразу сделавшись похожей на взъерошенного воронёнка, и заорала в ответ: — А тебя только это и заботит, да? А меня спросили, хочу ли я замуж за Венселя? Да и вообще, хочу ли я замуж? — Раскрой глаза! Нормальная женщина почитает замужество за счастье! — Почему же тогда моя мать предпочла этому счастью свободу? Да уж скажем честно: она сбежала от тебя! Почему? — Потому, что дура. Мир принадлежит мужчинам, нравится это кому-то или нет. Ты всерьёз полагаешь, что женщина может выжить в нём одна? — А ты, значит, полагаешь, что один человек ценнее другого лишь от того, что носит портки? Мудро, куда мне такое постичь… Только теперь я лучше понимаю выбор моей матушки! Гардемир рванулся было схватить дерзкую, но Мерридин удержал его за плечо и сказал мягко, примирительно: — Тише, уважаемый, тише. Не время теперь выяснять отношения. У твоей дочери опустел колодец связи с высшими силами и колодец прямого знания тоже близок к опустошению. Её устами говорит сей миг не разум, но обиженное сердце, ты же вместо вразумления отнимаешь у неё жизненную силу, ибо твой колодец сердца растревожен не меньше, и движет тобой не любовь, а пережитый страх. Несколько мгновений понадобились Гардемиру, чтобы чуть остыть и взять себя в руки. Взглянув на разъярённую Красу внимательно, но уже без гнева, он сказал: — Благодарю, Мерридин, ты, как всегда, прав. Нужно восполнить потерю силы, пока эта несчастная не натворила новых бед. Последи за ней, а я принесу накопители. — Не поможет, друг мой. Давно заметил я, что вливания внешней силы внутренний поток исправляют мало, но могут увеличить разлад. Настоящее исцеление приносят лишь дары доброй воли от тех, кто близко знает и любит человека, да ещё — вмешательство высших сил. Нам будет благоразумнее отвести девочку в храм. Там находится тот, чей дар позволяет именно исцелять повреждённое, не искажая сути. — Венсель Нортвуд, — сказал Гардемир, невольно хмурясь. — Так и есть. Пути силы неисповедимы, ныне ключ к исправлению зла в руках этого нелюдимого и обидчивого юнца. Правда, теперь он и сам нуждается в помощи храма: колодцы выживания у него почти пусты, а колодец сердца нестабилен. Зато высшие колодцы развития и внешний поток — безупречны. Помни об этом, друг мой, когда настанет пора говорить с ним: это существо весьма могущественно, но не вполне относится к миру людей. Ольховецкий храм Животворящей Силы, довольно неприметный снаружи, внутри был величественно прекрасен. В отличие от большинства малых храмов, кроме центрального алтаря, посвящённого самому Творцу, он имел все четыре придела стихий. Придел ветра принадлежал Дарящему Дождь: с потолка свисали гирлянды из кусочков чистейшего лёд-камня, а в глубине его, над малым алтарём, украшало стену большое витражное окно с образом белокурого и голубоглазого мужчины, сдувающего с чаши клубы пара, превращающиеся в дождевые облака. В приделе земли среди нарисованных на стенах цветов и трав стояло изображение Земли Первозданной, стройной женщины, волосы которой переплетались с колосьями злаков и нежными нитями ковыля. Потаённый Огонь, скрытый в глубине гор, олицетворяла собою фигура могучего кузнеца в мастерской, озарённой отсветами из горна. В приделе же Земных Вод всюду стояли причудливые, широкие чаши, сообщающиеся между собой: вода медленно текла по ним, отражая пламя множества свечей, и над ней склонялось изображение смуглой, высокой женщины с длинными чёрными волосами.** В тот день именно водяной придел был богаче всего украшен свечами. Под изображением хозяйки земных вод стояла широкая и низкая лавка, а на ней неподвижно лежал человек, с головой прикрытый тонким синим полотном. — Почему его накрыли, как умирающего? — встревоженно спросила Краса. — Не терпится стать вдовой? — проворчал Гардемир, подталкивая её ко входу в придел. — Не дождёшься, уверяю тебя. Покров нужен исключительно затем, чтобы принесённого в храм для исцеления не беспокоили любопытные. Резко сбросив руку отца со своего плеча, Краса возмутилась: — Нечего приписывать мне собственные тёмные мыслишки! Я вовсе не желаю Венселю зла. — Однако относишься к нему без почтения, которое пристало доброй жене. — Да я и не была ему женой по-настоящему! — Данные в храме клятвы для тебя пустой звук? — Обещать — ещё не значит исполнить! Нет, ну конечно, если считать соединением тел то, что мы изредка спали в одной кровати… Причём кое-кто даже не всегда трудился снять чугу*** и провонявшие конём портки! — А вот это уже поклёп****, — раздался спокойный голос Венселя из-под полотна. — В остальном девица Краса из рода Чёрных Воронов совершенно права, наш брак можно считать не состоявшимся, и я готов отпустить её с возвратом приданого и выплатой отступного. — Вы находите мою дочь настолько непривлекательной? — резко спросил Гардемир. — Я нахожу недостойным мага и сына рыцаря принуждать женщину к телесной близости против её воли. Буду признателен, если все вы оставите меня в покое и прекратите возмущать здесь течение силы. В тот же миг воздух словно сгустился, и Гардемир почувствовал впереди себя невидимую упругую преграду, заслонившую вход в придел воды. — Увы, друг мой, — вздохнул Мерридин, — вести подобные речи было крайне неосторожно: целитель Венсель пользуется особым расположением Речной хозяйки. Теперь остаётся лишь просить помощи у высших сил. Стихией, покровительствующей твоей дочери, является ветер. Так оставим же её в ветреном приделе, и будем надеяться на бесконечную мудрость Творца. Храмов Краса никогда не любила, но на сей раз едва не захлопала в ладоши, услышав предложение старого дэль Ари. Без сомнения, покой храма привлекал её куда больше неизбежных, но от этого не менее неприятных разборок с отцом. Оставшись в одиночестве, она первым делом погасила свечи в ветреном приделе, уселась, поджав ноги, на алтарь и принялась раздумывать о том, как ей распорядиться внезапно замаячившей на виднокрае свободой. Ведь если Венсель не пошутил насчёт приданого и отступного, она вполне может, получив развод, не возвращаться в дом отца. И всё же опыт, приобретённый на Задворках подсказывал ей, что во многом Гардемир прав: одиночка подобен соломине на ветру, скверно жить, не имея, на чьё плечо опереться в тяжёлый миг. А ещё она с тихим сожалением признала, что их детская дружба с княжной Усладой, увы, осталась в прошлом. То, что было меж ними, она сама разрушила из глупого озорства, а новому уже не из чего возникнуть. Однако Краса была не из тех, кто способен долго предаваться раскаянию и печали. Вспомнив песню, услышанную от запертого в зверинце ухокрыла, она сперва размазала по камню воск свечи и нацарапала булавкой на нём по памяти перевод, потом принялась рифмовать строки на языке людей, и наконец, когда результат обрёл строй и ритм, начала искать подходящую к словам мелодию. Человеческий вариант песни вышел на её вкус неплохим, но ему не доставало пронзительных интонаций, присущих крылатым. Поэтому, пропев ухокрылью песнь***** пару раз по-людски, Краса повторила её и на языке автора. Мерридин дэль Ари стоял в это время с конём в поводу по другую сторону храмового окна. Услышав песню, он улыбнулся и тихо произнёс: — Ты видишь, Самум? Это маг, не только лишь обладающий умением принимать облик любого знакомого человека и зверя, но и способный обращаться частично. Теперь понимаю я, почему открылась ей Лунная Дверь: хитрая дева скопировала часть тонких контуров своего отца столь искусно, что Зеркало обманулось. Не находишь, что столь редкий самоцвет требует достойной огранки? Конь с тяжким вздохом кивнул в ответ. Мерридин снал с него узду. — Так ступай. Но не увлекайся, помни: лишь только дозволенные дела будут завершены, нам надлежит вернуться в удел Хранителя Тивера. Конь покосился на владельца чуть укоризненно, затем тряхнул гривой, вздохнул глубоко, тело его вдруг задрожало, уменьшилось и изменило очертания. Через миг на месте благородного степного скакуна сидел ухокрыл, как две капли воды похожий на недавнего жителя княжьего зверинца. Закончив петь, Краса приблизилась к окну. За украшавшем его изображением Хозяина ветров вдруг появилась тёмная тень и раздался тихий скрежет, будто кто-то провёл по стеклу лезвием ножа. А потом нечеловеческий голос тихонько позвал: — Крайса? Это ты? — Зирран, дурень летучий! — воскликнула Краса по-ухокрыльи, торопливо распахивая окно. — Ты что здесь делаешь? Стрелу в зад захотел? Крылатый пролез внутрь и уселся рядом с Красой, демонстрируя в улыбке два ряда великолепных острых зубов. — Я услышал, как ты поёшь. Почему тебя заперли одну в этой затхлой норе? — Это довольно сложно объяснить. Понимаешь, мой отец надеется, что посидев здесь, я образумлюсь. — Похоже, в клетке я малость поглупел. Что ты сделаешь, посидев здесь? — Образумлюсь. Ну, понимаешь, опять стану послушной, такой, какой отцу хочется меня видеть. — Надо же, какие странные обычаи у бескрылых… А тебе самой-то это нужно? — Не очень. Вот даже скажу тебе честно: вовсе нет! — Тогда почему же ты тогда тут сидишь? Ты говорила мне, что умеешь превращаться, менять облик. Так превращайся скорее в крылатого, и летим! Ты даже представить себе не можешь, как прекрасно свободно парить в ночной вышине… За все ночи и дни, что я просидел в клетке, мне много довелось наблюдать за твоими сородичами. И, признаюсь, я удивлён: вы во многом похожи на нас. Только мы свободны, а бескрылые сами себя окружили множеством глупых правил и лишних вещей. Но я уверен, что если бы у любого из бескрылых был выбор, он предпочёл бы стать крылатым. — Ох, Зирран… Стыдно признаться, но я сказала тебе не совсем правду. Я могу превратиться в собаку — таков мой врождённый дар. Могу стать другим человеком, изменить свой возраст и внешний вид. Но существо иной расы? Такого мне даже в голову не приходило. — Может, пора решиться и попробовать? Ты ведь разговариваешь, совсем как крылатая, даже ругаешься и шутишь. Бескрылые так не могут, даже те, что понимают наш язык. Краса задумалась ненадолго, потом сказала: — Может, ты и прав. Меня всегда удивляло то, что маги вроде Венселя или наставника Мерридина тратят такую прорву силы, когда им надо пообщаться теми, чей язык непонятен. А мне и моему отцу это вовсе не сложно. Теперь думаю, что для этого просто нужно быть оборотнем, ведь сделать незнакомую речь своей — это тоже трансформация, только не внешности, а ума. — Значит, ты попробуешь? — Да. Только отвернись, и не подсматривай: мне нужно раздеться. Зирран усмехнулся, однако просьбу выполнил, спрятал голову под крыло. Некоторое время он слышал, как Краса шуршит одеждой, топчется по полу, затем надолго повисла тишина. Растеряв терпение, он осторожно высунул из-под крыла сперва ухо, затем один глаз… На полу посреди неуютной норы бескрылых сидела молоденькая крылатая, такая хорошенькая, что у него захватило дух! Огромные глаза её были плотно закрыты, длинные перепончатые ушки подрагивали, словно на ветру, а шелковистая шерсть отливала чистым лунным светом! — Крайса, — осторожно позвал он, — это ты? Крылатая приоткрыла один глаз и неуверенно ответила: — Наверное… — Какая же ты красавица! — Ха! — воскликнула она улыбаясь. — А ты смел сомневаться? А теперь — прочь отсюда! Всегда мечтала научиться летать!