Гори все синим пламенем

— Какая же женщина не захочет ребенка от любимого ею мужчины? — спросила Катя. Жданов по выражению её лица только и понял, что этот вопрос был риторическим. Она ловила рукой пузырьки, поднимающиеся со дна широкой ванны, в которой они оба сидели. Катя спиной к нему в его объятьях, с влажными волосами, устало положив ему голову на плечо. — Но… мне часто встречались такие женщины, — неуверенно ответил Андрей. — Ну, те, которые не хотели детей вообще. Хотели удобства и удовольствия без вреда для своей жизни. — Как можно считать материнство вредом, Андрей! — возмутилась девушка. — Они просто тебя не любили, наверное, — медленно протянула она, гладя его колено, показавшееся на поверхности воды. — Хотя, несмотря на все твои недостатки, а их у тебя немало, как тебя можно не любить. Не понимаю… — Ты слишком необъективно относишься ко мне, — улыбнулся Жданов в ее теплый затылок, пахнущий яблочным шампунем. Он настоял на том, чтобы собственноручно вымыть ей голову. Катя не сопротивлялась слишком долго. Это было словно продолжением их любовных игр. И Жданов с нетерпением ждал того момента, когда она позволить ему заняться и ее телом. — Я просто люблю тебя, — грустно проговорила Катя, запрокидывая голову и глядя на него через зеркало на потолке. — Андрей, признайся, к чему эта забава там, наверху? — и она указала пальцем на их отражения. — Ошибки молодости, Кать, — усмехнулся он. — Тебе не нравится? — Нет, вовсе нет. Я не это имела в виду, ну, что не нравится… — начала успокаивать его девушка. — Просто это так странно, так по-журнальному. — Эпатаж? — спросил он с надеждой. — Кич, — она спустила его с небес на землю. — Разговоры о твоей возможной беременности нравятся мне больше, чем копание в моем подсознании, — упрекнул он Катю. — Ну что ты? — воскликнула Катя, закинув руку ему на плечо, чтобы ощутить его тело рукой. — Я и не думала. Пока. Она чуть повернула голову, чтобы найти его губы своими и поцеловала его осторожно, спокойно, бесстрастно, тихо. — Да, я бы очень хотела от тебя ребенка. Чтобы он был похож на тебя. Чтобы у него были твои глаза, и твои повадки. Точную копию, пожалуйста, — рассмеялась Катя, снова заглядывая ему в лицо через зеркальную поверхность потолка. — А если это будет девочка? Ты тоже хочешь, чтобы она была на меня похожа? С моей-то сутулостью? А нос! Ты видела мой нос? — Не утрируй, Андрей, прошу тебя, — заходясь в смехе, еле выговорила Катя. — Но… неужели ты хочешь, чтобы она была похожа на меня? — просила она, и голос ее сразу же стал серьезным. — На тебя, любимая, только на тебя, — Жданов поцеловал ее в макушку. — С твоей добротой и прекрасным характером, с твоим умом и целеустремленностью. И с твоей красотой… Это была бы очаровательная маленькая девочка. — Никогда бы не подумала, что ты такой сентиментальный, Андрей, — усмехнулась Катя почти с удивлением. — Дети, собачка, гуппи в аквариуме… Боже, какой милый мне достался муж. Ревнивец-домостроевец. — С чего ты взяла? — воскликнул Жданов с возмущением. — Ты говоришь о детях, спрашиваешь, люблю ли я детей, хочу ли я детей. И даже пытаешься сделать мне… очаровательную девочку. На самом пике моей карьеры, — Катя говорила медленно, лениво, и Жданов никак не мог разгадать, шутит она или говорит серьезно. — Карьера? Для тебя это так важно? — спросил он, заставляя себя успокоиться. — Теперь, когда у меня такая высокая должность, такие финансовые перспективы, такое социальное положение, и все благодаря «Зималетто» и вам, Андрей Павлович… Так вот теперь, мне просто необходимо позаботиться о том времени, когда ни вас, ни «Зималетто» у меня уже не будет. Он нахмурился, и больше не ласкал ее живот под водой. Только лишь поймал ее взгляд в зеркале. — Кать, ты сейчас… серьезно? — настороженно проговорил Жданов, молясь, чтобы он ослышался. Он даже отодвинул ее от себя чуть-чуть, но так, чтобы не убежала. Это была такая неуловимая девушка, она могла запросто просочиться в щель под дверью. — Да, — задумчиво ответила Катя и потянулась за мылом. — Теперь я тебе верю. Ты так испугался. Видел бы ты только своё лицо сейчас! — девушка оглушительно рассмеялась. — Дуришь, издеваешься? Всю душу ты мне вымотала! — зло ответил Жданов. — Я же уже говорила, что люблю тебя. И нечего задавать идиотских вопросов, — коротко ответила Катя и протянула ему мыло. На ее лице было такое по-детски невинное выражение, такая розовая была ее кожа, так успокаивающе бурлила джакузи, что Жданов не стал спорить дальше. Перспектива у него была самая, что ни на есть, прелестная.

***

Он аккуратно намылил ей сначала правую руку, затем левую, потом переместился к шее. Катя послушно откинула голову, но при этом слабо улыбнулась, наверняка, от щекотки. Он никогда и ничего не делал с таким нежным тщанием. Боясь пропустить хоть сантиметр ее драгоценной кожи, Жданов от напряжения даже губы закусил. Купал ее как ребенка. Ласкал ее как мужчина. Катя лишь улыбалась или расслабленно закрывала глаза, подставляя то одну, то другую часть тела. — Чувствую себя, как маленький ребенок, как в нашей первой квартирке. Мама меня купала в ванночке… цинковой, — проговорила она таким сладким ностальгическим голоском, что Жданов оглушительно рассмеялся. — В цинковой ванночке? — зашелся он в истерике. — С чугунными игрушками? — Прекрати этот смех, — Катя ударила его рукой по плечу. — Не у всех в детстве были вареные слаксы и кроссовки на липучках. Сам же ныл, что ничего про меня не знаешь… А теперь смеется… — Кать, ну, ладно тебе, — успокаиваясь, выговорил Жданов. — У меня тоже не было. Ну, веришь?! — Да, — задумчиво сказала девушка. — Я полжизни моталась с родителями по военным частям, пока папу не комиссовали. Как в Москву попали? Чудом просто! — Как же было любезно со стороны этого чуда определить тебя именно сюда, — ответил уже серьезно Жданов. — Я не представляю себе счастья без тебя, Кать, — он чмокнул ее в плечо и встал. Вода струйками побежала по его обнаженному телу. Катя смотрела на него, как на вещь, ей принадлежавшую. Черт возьми, он не знал, почему, но ему это было приятно! Он надел халат и снял с вешалки полотенце. Катя тоже медленно поднялась из воды, опираясь на его руку. Андрей прижал ее к себе, заворачивая в белую мягкую ткань, как будто пытался спрятать ее. Всю. С головы до круглых пяточек. Катя громко взвизгнула, когда Жданов поднял на руки ее, завернутую в белоснежное банное полотенце и, поскальзываясь на залитом мыльной водой кафельном полу, понес в спальню. — Спокойно, я контролирую ситуацию, — сказал он, крепко прижимая ее к себе. — С каких пор, Андрюш? — нежно спросила Катя, обнимая его за шею и приближаясь губами к его щеке. Жданов опустил ее на кровать и всё стоял рядом, молча смотрел, сверху вниз. Она была похожа на спеленатого младенца, только большого и с недетским умным взглядом. Катя протянула к нему обе руки. Жданов присел на кровать и обнял ее так, что голова оказалась на груди девушки. Она была спокойна, дышала размеренно, и он был уверен, хотя и не видел ее лица, что Катя мило тихо улыбается. Он был уверен, потому что сам был в таком же состоянии. Расслабленность и защищенность. Левая колонка в записях о его жизни, там, где скапливалось всё отрицательное, оборвалась сегодня вечером. Нет, не сегодня. Вчера, уже вчера. Был третий час ночи, третий час следующего, такого же счастливого дня. Но девушка под ним предупредительно зашевелилась. — А…. Андрей… Уже поздно, — неуверенно начала она. — Да? Ты хочешь спать, любимая? Признаться, я тоже вымотался, — он поднял голову и посмотрел на Катю. Но та, видимо, немного не это имела в виду, потому что отвела взгляд. — Что? — настороженно спросил он. — Что такое опять? Катя, ну, говори же. Чем еще ты меня обрадуешь? — Я… мне надо… домой вернуться… пока еще все спят… — пролепетала она. — Я так и знал, — с сарказмом изрек Жданов, отрываясь от нее. — Двенадцать часов пробило, золушка собирается домой. Нет, тут не так. Стукнуло три, скоро петух пропоет, панночка готовится снова лечь в свой гр… — Андрей, ну фу! — с возмущением перебила его Катя. Она села на постели, опираясь спиной на подушки, и принялась высушивать полотенцем все еще влажные волосы. — Ты же прекрасно понимаешь мою ситуацию. Когда ты… мы… когда мы официально будем женихом и невестой, я никуда от тебя уже не денусь. — Слово-то какое — официально, — продолжал дуться Жданов, но теперь больше для своего удовольствия, ему просто было приятно слышать, как оправдывается Катя. — А толку-то? Я опять сплю один. — Ну, Андрей, сегодня ли жаловаться на это? — она так двусмысленно посмотрела на него, что он удивился. Потому что от одного этого взгляда его молодое тело вновь наливалось силами, а усталость снимало, как рукой. Он мечтал заснуть с ней рядом и проснуться, обнимая ее. Он не стал говорить это вслух. «Ну, останься. Побудь еще. Не уходи». «Так надо. Пока». Но тут же Жданов припомнил. Кира. Мама. Отец. Все эти люди встали вокруг него какими-то почти телесно ощущаемыми призраками. И разговоры, которые ему предстояли. Как мельницы вокруг Дон Кихота. Тут уж маши копьем, не маши… Они всё маячат на горизонте. — Ну, хорошо, — наконец разрешил Жданов, больше себе, чем Кате. — Одевайся, я подвезу тебя домой.

***

Катя встала. Жданов уже надевал свежую рубашку, поправляя манжеты. Она чувствовала такую светлую грусть, когда его тело, его кожа скрывались под новой порцией одежд. Он был серьезен, брови недовольно сведены, губы сжаты, все как будто высечено из камня. Андрей не хотел, чтобы она уезжала. И пусть он почти ничего больше ей не сказал об этом своем нежелании, Катя всё прекрасно видела. Она чувствовала себя так же. Не хотелось уезжать, покидать Андрея, возвращаться в свою одинокую комнату, оставлять его в этой одинокой квартире. Что им оставалось до следующей встречи — воспоминания? Пусть и такие богатые, но только воспоминания. А хотелось прижаться крепко-крепко, каждым сантиметром тела, и забыться живительным сном… — Помоги, — попросила девушка, подходя к Жданову. Она надела платье и хотела бы, чтобы он застегнул его. Обычно это делается, когда застежка сзади, на спине. Это такая интимная любовная сцена, очередной шанс довериться рукам мужчины. Но пуговицы на ее платье были спереди. И потому эта странная просьба прозвучала еще более пронзительно, сделала Катю еще более незащищенной и трогательной, еще более достойной опеки и мужского внимания. Но Андрея это не смутило, он приблизился, опустил губы к ее шее и, не глядя, играл летящей мягкой тканью. Тыльная сторона его ладони незаметно прикасалась к ее коже. Катя уже привыкла к его прикосновениям. Ее не пробивало током, даже мурашек больше не было. Андрей всех их приручил. — Тебе надо будет сегодня поговорить с Маргаритой Рудольфовной, — начала говорить Катя, чувствуя, как Жданов нанизывает одну пуговицу за другой. — Угу, — пробормотал он, не отрывая губ. — И с Кирой, — добавила Катя, сморщившись. Правильно ли она делала, напоминая ему об этом? — Угу, — снова неопределенно промычал Андрей, продолжая свое дело. — Тебе придется убедить двух самых важных женщин твоей жизни, — продолжила она. Он с трудом оторвался от Кати. — Самых важных? — удивился он. — Двух? — Ну, кандидатуру своей матери ты оспаривать, надеюсь, не будешь? — спросила Катя, беря его лицо в свои ладони. — Нет… Но — Кира? Кать, что ты имеешь в виду? — От Киры зависит наше с тобой счастье, — поучительно проговорила она, надеясь, что он поймет ее правильно. — Иначе нам придется всю жизнь платить… Он отошел от нее и сел в кресло. Катино платье было застегнуто на все пуговицы, почти наглухо. — Кому платить?.. Что платить?.. Что за бред? Объясни. Не пойму, к чему ты ведешь. — Кира… до сих пор любит тебя, — начала Катя осторожно. — Ей будет очень больно, когда ты все ей расскажешь… о нас. — Она умная, взрослая женщина. К тому же наши отношения уже давно нельзя назвать безоблачными. И это произошло еще до того, как я… встретил тебя, — парировал Жданов. — Но жалко ее, Андрей… Неужели тебе не жалко? — удивилась девушка. — Вот именно, — почти зло выпалил он. — Именно жалко и ничего больше. — Ну, всё так печально, так плохо… для нее, что я чувствую себя виноватой, — Катя стояла перед ним, как перед экзаменатором. — Две женские глупости. Ты тут совершенно не при чем. Наши с Кирой отношения сошли на нет гораздо раньше того момента, когда я понял, что люблю тебя. Это раз. Во-вторых, почему вы все время норовите помнить только плохое? Ведь даже если что-то заканчивается, остаются воспоминания, прекрасные, хорошие, светлые. Почему бы не подумать об этом? Нет, надо есть себя, обливаться слезами, вместо того, чтобы жить дальше. Он глубоко вздохнул и покачал головой. — Не слушай меня, Кать, — внезапно тихо прибавил он. — На самом деле такие советы только другим легко давать. Видела бы ты меня, когда я тебя потерял… А теперь… сижу и вещаю, как далай-лама… Бред… Бред какой-то! Был не прав, вспылил… Катя подошла к нему и села на колени, бесцеремонно, не спрашивая разрешения. Она приподняла его очки, чтобы заглянуть прямо в глаза. — Не слушай… слышишь? — все упрашивал ее Жданов. — Я веду себя недостойно рядом с тобой… Не думай, что я когда-нибудь буду рассуждать также и о тебе… И не заставляй меня рассуждать о моих… бывших… — Жданов-Жданов… — Катя почти незаметно улыбнулась. — Я все понимаю. Тебе, наверное, сейчас жутко страшно. Мне тоже не сладко придется. Андрей заинтересованно нахмурился. — О чем это ты? — Мне надо будет поговорить с мамой… И с… — она неопределенно помахала руками. — Это так уж необходимо? — Жданов прекрасно понял, о ком она говорит и тут же ревниво насторожился. Катя просто поражалась, как он мог так охотно доверять ей свои чувства и одновременно не доверять ее чувствам. — Ну, ты же понимаешь, что я не могу уйти по-английски, — Катя посмотрела на Жданова. Он невольно гладил ее спину, просто потому, что Катя была рядом, а он привык ее ласкать. В глазах Андрея плясали черти гнева и жадности. — Если бы я хотя бы знал, что это за человек, мне было бы легче тебя к нему отпустить, — сквозь зубы проговорил он, ссаживая Катю со своих колен и вставая. — Ты идешь? — Андрей, нет, постой, — остановила его Катя, когда он уже направился в прихожую, гремя ключами от машины. — Миша — очень хороший, добрый, милый… Он остановился в дверях и обернулся к ней с кривой ухмылкой на губах. — Удивительно, Кать, как ты легко об этом говоришь! У тебя не возникает ощущения идиотизма ситуации? — он нацепил на лицо удивление. — Всё, не хочу ничего знать. — Да он может быть каким угодно, но люблю-то я тебя! — почти выкрикнула Катя, догоняя его. — Тебя и только тебя. Жданов оценивающе оглядел ее с головы до ног. Потом отвернулся. Нервно поправил очки. — Возможно, и? — И потому я должна всё ему объяснить. Ну, хотя бы попытаться. Ты же не хочешь оставить Кире надежду, и тем самым испортить ей жизнь. Я не хочу этого для Миши. Лицо Жданова смягчилось, губы надтреснули слабой улыбкой. — Ты слишком хороша для этого мира, ты знаешь? Слишком добра и сердобольна, — изрек он, подходя к Кате и беря ее за руку. — Восторга это предложение у меня, конечно, не вызывает, но… Разве у меня есть выбор? — Андрей, я люблю тебя… — Но учти, — и Андрей поднял перед ее носом указательный палец. — После того, как мы уладим все дела, тут же… тут же! закатим полноприводную свадьбу и уедем на какие-нибудь острова. Вернешься ты оттуда только беременной моим ребенком. — Полноприводную? — только и уловила Катя. — Как это? — Наймем парк крузеров и роверов… Тебе ли, укротительнице джипов, этого не знать… — и он подтолкнул ее к выходу.

***

Они ехали в лифте молча. Катя прижалась к Жданову всем телом, он придерживал ее за плечи. Их неясные очертания отражались в блестящих металлических стенах. Катя задумчиво смотрела в одну точку, словно бы зависла, как занесенный над клавишей палец, иногда легко хмурясь, иногда улыбаясь. Что будет? Это клавиша рояля или кнопочка компьютерной клавиатуры? Что она выдаст в следующий момент — прекрасный протяжный звук или скромную букву? Сердце или рассудок будет говорить ее устами? Жданов отклонился и посмотрел на Катю. Потом поцеловал в ароматный затылок. Лучше было не спрашивать. Лучше было не знать. Черт побери! Он опять вез ее домой. Вернее, увозил ее из дома. Как какое-то переходящее знамя. Как не принадлежащую ему вещь, как чужую игрушку. Жданов уже не знал, когда это кончится. Он не хотел ни с кем делить Катю, даже с ее родителями. «Когда, когда, когда?.. Однажды я проснусь, и мы будем вместе. Только я… Только она… Да! А на меньшее я не согласен…» — Нам надо как можно быстрее… — начал он вслух, нетерпеливо, также как и все его мысли сейчас. — Как можно быстрее… ну… Катя перевела на него все такой же задумчивый взгляд: — Да? — спросила она тихо, проводя рукой по его подбородку. — Как можно быстрее… объявить всем… — Андрей, ты повторяешь это так часто, что начинаешь уже пугать меня, — улыбаясь, ответила ему Катя. — Тебе не кажется, что ты слишком сильно переживаешь из-за этого? — Слишком сильно? — Жданов глубоко вздохнул. — Да, пожалуй. Я просто начинаю придумывать аргументы «за» уже сейчас. Ну, о том, что скажу маме. — Но неужели ты не понимаешь? — спросила его Катя почти без вопроса в голосе. — Да-да. Я все понимаю, Катюш, — ответил Жданов спокойно, потому что на самом деле все понимал. — Это все равно ничего не изменит. — Ну, тогда почему ты так волнуешься? — удивилась Катя. Жданов снисходительно улыбнулся ей и указательным пальцем ласково провел по кончику Катиного носа. — Люди делятся на тех, кто волнуется, и тех, кто возвращается домой. Домой возвращаешься ты, — почти зловеще проговорил Жданов. — Опять возвращаешься домой. — Тебе надо выспаться перед утренним разговором, Андрюш, — Катя встала к нему спиной, вытянув руки вдоль его тела. — А я думаю, что если я останусь, ни тебе, ни мне это не удастся. — Ничего не произойдет, если тебе этого не захочется. Я, кажется, уже говорил тебе об этом, — проговорил Андрей в ее мягкую шею. — Да, но вот тут как раз и проблема, — усмехнулась Катя, оборачиваясь к нему лицом. Она обняла его за шею, будто продев руки между тканью и кожей. Подтянулась на носочках и принялась целовать его в губы. С момента их вчерашнего перемирия, если можно было назвать так прозаично то божественное, что длилось вот уже сорок восемь часов, поцелуи были разные. Страстные, когда дыхание со свистом врывается в легкие, а прикосновения лихорадочные и дрожащие. Спокойные и легкие, как дуновение летнего сквознячка, освежающее и прохладные. Спокойные, но глубокие, как глоток березового сока в пересохшее горло, такие же спасительные и сладкие. Короткие, отрывистые, частые, как будто надкусываешь терпкий сочный плод, и его нектар струится мимо рта, по подбородку, густо капает на грудь. И с каждым поцелуем Катя была разная. Они вышли из подъезда. Жданов взял Катю под руку. Дул теплый ветер, деревья нервно размахивали белыми изнанками листьев в свете ярких фонарей фешенебельного района. Было очень тихо, только где-то далеко изредка шуршал большой город. Когда они сели в машину, Жданов включил радио. Салон, еще свежий от ночного воздуха, заполнили тихие, невесомые звуки, прозрачные, как хрусталь, грустные, как слезы, смешанные из мажора и минора. Они рождали такое приятное чувство горечи, что Андрея потянуло на откровение. Он хотел, чтобы Катя тоже узнала его поближе. И хотя она ни о чем не спрашивала его, он сказал: — Ты знаешь, я так люблю ночной город, — и завел мотор. — Ночью людей почти нет, не видно лиц, в сознание не вмешиваются чужие эмоции, не слышны чужие агрессивные разговоры, на радиостанциях включают редкие, не популярные мелодии, и совсем нет этих раздражающих ежечасных новостей… Глупцы, ведь это и есть самая прекрасная пора, самые восхитительные песни, — и он загадочно улыбнулся ей, погружая в свой мир. — Странно, — без удивления сказала Катя, — мне всегда казалось, что Андрей Жданов — неисправимый тусовщик и плейбой. Любящий… как это? колбаситься… — Именно поэтому, Кать, именно, — хохоча, кивнул он, не отрывая взгляда от убегающей вперед дороги, и тут же посерьезнел. — С тех пор, как я встретил тебя, мне кажется, я стал находить прелести там, где раньше ни за что бы их не увидел. В тишине, в одиночестве, в верности, в слезах, в расставании, во встрече, в малом, в молчании, в шаге назад, в шаге вперед… В куче того, что раньше мне казалось ненужным недостойным хламом… — Ох, Андрюш, еще одно слово и я расплачусь, — выговорила Катя, улыбаясь сухими глазами. — Что? Что такое? — посмеиваясь, сказал он, пытаясь отгадать ее настоящие мысли. — Я кажусь тебе сентиментальным идиотом? Да? — Ну, есть немного, — рассмеялась она и притронулась тыльной стороной ладони к его щеке. — И вот что я тебе скажу… Ты просто не представляешь, Жданов, как я люблю такие сложные клинические случаи. Сентиментальный идиот — единственный, кто может скрасить существование сентиментальной дурочки. — Катя, — рассмеялся он, морща нос. Они прощались у ее двери. В этот раз Жданов просто настоял на том, что доведет ее до самой квартиры. Всю дорогу по серой полутемной лестнице до ее этажа Катя называла его презренным чичисбеем и норовила забраться холодными ладошками под рубашку. Она шумно, с дыханием, шептала ему в ухо: — Ты приснишься мне сегодня? — Да, но и ты обещай, — он возвращал ей вздох, легко касаясь губами ее бархатной мочки. — Обязательно, если успею, — и она целовала его везде, куда могла добраться. В щеку, в губы, в лоб, в его усталые, полуприкрытые веки, в его широкие, такие знакомые ладони. — Ты делаешь всё, чтобы наше расставание из нескольких часов превратилось для меня в расставание на вечность, — упрекнул ее Жданов, отстраняясь. — Прости… Ну, ничего не могу с собой поделать, — вздохнула она, доставая ключи. — И не давай мне этих мизерных авансов, — отшутился Жданов, он посмотрел в окно подъезда. Стоявшие напротив дома верхними окнами уже цеплял рассвет. — Ночь уже скоро. — Это предупреждение? — Катя подняла одну бровь. — Это закон природы, любимая.

***

Он только неловко стягивает с нее очки. Её рука тянется к выключателю лампы. Он накрывает ее маленькую ладонь своей и, удерживая ее, исполняет ее стыдливое желание. Свет гаснет. И она тут же чувствует, что вместо постели под ее спиной, где-то там далеко внизу, голубая бездна, дно которой усыпано короткими частыми шипами наслаждения. И только маленькое полупрозрачное белесое облачко есть между ней и этой зияющей, голодной бездной. Облачко ее доброй чистой девичьей любви. Он целует ее размеренно и аккуратно. Почти без страсти, только очень осторожно, будто боится помять крылья бабочки, спустившейся ему на ладонь. В губы, поверху, еще сухими подростковыми, не натренированными прикосновениями, словно сдает экзамен. Странно изгибая шею чуть пониже ее подбородка, в нежную, трепетную кожу, ощупывая ритм ее дыхания. Но его пальцы уже тянутся к пуговицам ее пиджака, медленно, как обратный отсчет перед сбросом бомбы, расстегивая одну за другой. Потом подходит очередь застежки ее юбки. И она даже втягивает в себя живот, чтобы ему было легче. Отчего он так сосредоточен, скован, словно смущен? Почему так медлителен и осторожен? Почему так аккуратен будто врач? Чего он боится? Она-то не боится уже ничего. Ее блузка уже расстегнута, и холодная мягкая рука уже сдержанно гладит ее грудь. Но она уже ощущает, как теплеет его кожа от прикосновений к ее горячему телу. Как у его движений, минуту назад словно заученных до автоматизма, будто повторенных по лекалу, вдруг просыпается фантазия. Легкое нажатие, даже сквозь плотную ткань, и ей не удается сдержать стон. Она издает его прямо в приоткрытые повлажневшие губы. Ее глаза закрыты, в комнате темнота. Но как же ей хочется увидеть, что с ним сейчас происходит. Чувствует ли он то же, что и она, это жжение внутри, лихорадку, распластывающее желание? Чувствует, отвечает она сама себе. Его движения становятся уверенней, но сбивчивей. Он уже не может держать этот медленный темп, когда он словно опасается прикоснуться к ней, как к нагретому в пламени камню. Вес его тела, то, как он снимает с нее покров за покровом, во всем сквозит властность и желание. Он уже не просто дарит ей ласки ради ее удовольствия, он стремится овладеть ей, чтобы получить частичку и для себя. Ее одежда летит куда-то на пол. Она почти обнажена. Тишина, молчание, темнота. Только слух ее и осязание обостряются до животных, потому что она все еще не может открыть глаз. И она слышит его дыхание, которое становится все громче. И она чувствует, как гладкая ткань его рубашки под трепетными подушечками ее пальцев сменяется такой же гладкой, почти бархатной кожей. Она удивляется, как он умел и искусен — успевает целовать ее лицо все чаще и жарче, приподнимая ее голову, запутываясь в растрепавшихся косичках, освободиться от одежды и накрыть ее одеялом. И внезапно понимает, как они одиноки сейчас в этом банальном гостиничном номер, как они единственны во всем мире. Какой же он первый у нее, какая она у него — самая первая. Ничего и никого до этого не было. Люди, лица, слова. Все чужое и ненастоящее. Она — девственна, он — берет ее. И снова она понимает его мысли. Он тоже думает о ней так. И очень осторожно раскрывает сильной рукой ее колени. Ни слова, только движения его тела. Сначала боль, и вправду, как в первый раз. Она испускает слабый стон, гасит его в закушенных губах, потому что боится испугать его. Она потерпит, совсем немного, чтобы наслаждение докатилось до самой глубины. Зато он не исчезнет, как видение, и не окажется сном, как было уже несколько раз, когда она просыпалась в горячечном, бессильном бреду. Он только на мгновение приостанавливается, и она резко открывает глаза. Он смотрит на нее, уже снова начав движение, придерживая собственный вес на согнутых локтях. На его лице желание и нежная похоть мешается с удивлением и недоуменным восхищением. Он еще наблюдает за ней один миг и не в силах выдержать богатство чувства, закрывает глаза. Его губы приоткрыты, они зовут погрузиться в них. Она чуть приподнимается, но так, чтобы не сбить этот танец и целует его сама. Он снова открывает глаза и смотрит на нее в упор. Никакого стыда и никаких мыслей, только быть так, только чтобы это не кончалось. Но его виски уже взмокли, мышцы напряжены, лоб блестит капельками влаги. Он двигается все быстрее. Она уже несколько раз шепотом пытается произнести его имя. Получаются только отдельные отрывистые звуки, больше похожие на шумное, возбужденное дыхание. Он молчит, он работает и он получает удовольствие. Он видит ее сведенные, словно в страдании, брови, как судорожно она облизывает или закусывает губы, как, наконец, прикасается к его лицу такими внезапно отяжелевшими руками. И медленней, медленней, он завершает все это одним сильным рывком. Все и вся летит куда-то вниз, облачко будто вырвали из-под них этим сильным властным движением. Тело пробует жить своей жизнью. Он придавливает ее сверху, впервые прикасаясь к ней так по-свойски, забывая, что они впервые — так вместе. Будто они уже вечность занимаются любовью. Он гладит ее щеку и опять в его взгляде это удивление, что она заметила в самом начале. И еще расслабленность, облегчение и бесконечное доверие. И еще… Благодарность. О боже! Благодарность… Она проснулась, все еще ощущая его тяжесть и его присутствие. Тишина, в открытом окне пели утренние песни птицы, на кухне мама гремела кастрюлей, что-то бормотал папа, вставший ни свет ни заря. На потолке застыл лучик солнца, прибежавший по пыльной оранжевой дорожке. Она лежала с улыбкой на губах и только чувствовала, как тело ее набухает и пульсирует от приятных, сокровенных воспоминаний и предвосхищений.

***

Не ври себе, сейчас ты думаешь только о ней. Как прекрасна мягкая кожа ее лица, как бархатны щеки, какое удовольствие прикасаться к ним губами и руками. Ты уже не думаешь о прежних красотках. Ты уже не думаешь о том, как тебе надо себя вести. Не думаешь, как потом придется об этом рассказывать. Такое счастье невозможно передать словами и тем более привычными тебе. Ты таких слов не знаешь. Только она может понять тебя. Почувствовать между ласками и движениями. Она сидит напротив, скромно опустив голову, ожидая твоего следующего шага. Твой мозг абсолютно чист, и ты знаешь, что делать. Руки сами тянутся к ее одежде, тяжелой теплой ткани, скрывающей такие прелести. И все это принадлежит тебе и отдается тебе. Надо только расстегнуть пару пуговиц. Хочется быстро, но ты сам сдерживаешь свои пальцы. Потяни удовольствие, полюбуйся ее зардевшимися щеками. Неужели всегда будет так приятно раздевать ее, наблюдая ее смущение и желание. Всегда? Да, хочу всегда. Что там будут говорить, не все ли равно. Хочу всегда и не один раз. И не ври себе, что все это ты делаешь ради какого-то плана, по чьей-то указке, для нее. Все это ты уже делаешь для себя. Потому что не можешь прожить. Еще там, в толпе, где у вас такие скучные роли, ты можешь обманываться, но тут, наедине с ней, ты же понимаешь, что кроме нее никто не может вызвать таких чувств в твоем теле и разуме… Надо сесть поудобней, поближе к ней, придвинуть ее к себе и еще тянуть время и удовольствие, разматывая его как ленту. На ней красное платье, в свете которого ее бледная кожа становится белой и хрупкой, будто она сделана из снега. Надо растопить, надо высечь огонь. Ты же знаешь, как она бывает вкусна, как удивительна, как уютна, как не похожа на себя саму. Целовать ее, много, часто, в губы, во впадинки глаз, ощущая пушистые ресницы, соленые слезы благодарности. Что за бред?! Ведь это ты должен быть благодарен ей. Разве ты заслужил это? Заслужил ли ты расстегнуть ее платье, заслужил ли скользнуть рукой под его плотную ткань, чтобы найти шершавое кружевное белье. Заслужил ли обнажить теплую грудь, чтобы вспомнить, как было прекрасно первое прикосновение. Ты ничего не забыл. Не забыл, как были неловки, почти смущенны твои движения, пока ты не понял, что она не осудит тебя. Пока не понял, что она чувствует только язык тела, и не может проникнуть в твои мысли. А твое тело было гораздо умнее тебя. Ему она сразу понравилась, как будто была его продолжением. Но сейчас разве только твое тело движет тобой? Разве тебе не нравится, что ты видишь? Разве тебе неприятно помнить ее имя, знать, кто она и что для тебя значит? Нет опьянения, тебе это уже не надо. Не надо закрывать глаза, чтобы представить себе кого-то другого, красивого, знакомого. Все удовольствие видеть ее движения, видеть каждый новый кусочек обнаженной кожи, каждое новое выражение ее лица. Она осмелела. Обнимает тебя, прижимает к себе, выгибается тебе навстречу. Чаще называет по имени. Но она осмелела только потому, что стал смелым ты. Потому что ты до смерти хочешь ее и не скрываешь этого. Хочешь. Хочешь ее. Что тут главное? Признайся себе, ну же! Да, ты хочешь. Но хочешь ее. И мягко укладываешь ее под себя. Еще полураздетую, в беспорядке одежды, стискивая с себя самого пиджак и рубашку, гремя ремнем. Этот звук еще пугает ее. Она отводит лицо в сторону. Ты стараешься, чтобы это не было так очевидно, пытаясь сдержать дрожь в руках. Ты стараешься быть настоящим мачо и не показать ей, как же ты желаешь овладеть ей. Еще потянуть время, еще ласкать ее. Ты? Овладеть ей? Давай же, признавайся, это она владеет тобой. Так, что застит разум и срывается в пляс сердце. Сказать тебе, что ты сейчас будешь делать? Ты некрасиво по-солдатски стянешь с себя штаны и окончательно разденешь ее. Сегодня обойдемся без одеяла. Ты не дашь ей вздохнуть и ляжешь сверху. Ты, не отрываясь, будешь смотреть на нее, чтобы следить за блеском ее глаз. И войдешь так, чтобы услышать ее голос. Рукой будешь сжимать ее грудь, эту приятную тяжелую плоть, такую отзывчивую. Будешь повторять ее имя, все чаще и чаще. И начнешь двигаться все быстрее. Приподнимешь ее за спину, чувствуя напряженные мышцы, чтобы приблизить ее лицо. И будешь целовать без разбора. Властно заставишь ее сесть, вот так по-новому, и не будешь обращать внимания на ее возражения. Потому что, чтобы она там ни говорила, она не разомкнет объятий и не выпустит тебя. Когда ты начнешь это делать, старайся не потерять рассудок, не превратиться в животное. Начнешь? Поздно… Ты уже делаешь это… И после первой удачной атаки ты не выпустишь ее. Тебе мало. Этот пожар уже не затушить. Завтра тебе придется снова отдать ее миру. Так пусть хоть сегодня она будет твоей несколько раз. И потому ты не даешь ей набрать воздуха в измученные усилиями легкие. Ты снова сверху. Но сейчас ты даришь блаженство. Осторожно, почти задумчиво. Потому что с каждым новым приливом наслаждения ты понимаешь странную истину. Ты будешь хотеть ее и после этого, и завтра, и послезавтра. И не только так. Хотеть всего того, что бывает после очередной ночи любви. Хотеть видеть, слышать, разговаривать, хотеть просто быть рядом. Хотеть в ее ужасной безразмерной одежде. Хотеть без нее, когда ее бархатное, не обласканное тело отдается тебе. Хотеть беседовать с ней о перспективах развития российского телевидения, об индексе Доу-Джонса, о том, как ухаживать за комнатными цветами, а может, и о чем-то большем. Хотеть молчать обо всем этом. Хотеть слышать, как она называет тебя на вы и по отчеству, и как шепчет уменьшительно-ласкательное имя срывающимся голоском. Хотеть… Ааарррр! Да прекрати ты эти глупости… Просто люби ее сейчас… Еще чуть-чуть… Погоди-погоди… Да… Он проснулся, все еще думая о следующем закономерном движении вверх. И с удивлением обнаружил, что возбужден, как подросток. Он стремительно соскочил с кровати, поежившись после теплых объятий одеяла. Вбежал в ванную, открыл холодную воду, сунул под бурную струю потные ладони. Внезапно подняв глаза, он обнаружил надпись на зеркале, сделанную помадой: «люблю тебя сильно». Он протянул указательный палец, подцепил маленький кусочек и поднес к лицу. С наслаждением размазывая ароматную теплую густую массу по своим губам и языку, поймал на мгновение собственный лихорадочно горящий взгляд в зеркале. Персонаж «Молчания ягнят», не иначе…