f(uckin)amily

      В их семейке, напичканной повторяющимися именами, Джеймс Сириус, Альбус Северус и она — Лили Луна были чемпионами среди чемпионов. Почему родители не подумали о том, какая восхитительно ироническая мозаика складывается с появлением каждого нового отпрыска, ей было совершенно непонятно. Она верила в судьбу и предназначение человека, в реинкарнацию и в то, что сбежать от Джеймса и Северуса ей не удастся ни в одной из жизней.       Это было как проклятие Пигмалиона — только Лили создала вместо скульптуры любовь. Она ткала её, словно оставляя путеводную нить, словно она — ядовитый паук, завлекающий в свои сети. И они пришли, Джеймс и Северус, пришли оба и в недоумении остановились, не решаясь выяснить, что происходит.       Лили торжествовала, как это было в прошлых жизнях, пусть и сценарий был другой — итог предсказуем и закономерен. Так и должно было быть: она и ее братья, образующие равнобедренный треугольник, в котором она была главной вершиной. Так и должно было быть в обычной жизни без грязи. Просто братья и сестренка, которую они обожали. Но стоило Лили взглянуть на семейное древо Уизли, где в попытках сохранить чистоту крови, пусть и не таких ярых как у тех же Малфоев, пересекались линии жизней десятков кузенов и кузин, все становилось на свои места. Инцест, говорил Джеймс, дело семейное. Лили тянула губы в ухмылке, а Северус, чертов моралист, брезгливо морщился.       Их ни разу ни в чем не заподозрили: дети Поттеров всегда выделялись среди разношерстной компании внуков Уизли какой-то отрешенностью и замкнутостью на самих себе. Когда улюлюкающая толпа подростков сметала все на своём пути, умудряясь ругаться вдрызг и на ходу мириться, Гарри и Джинни только вздыхали им вслед, нервно косясь на своих детей, чинно беседующих в стороне. Из них троих Джеймс был самым активным и общительным, но даже он, казалось, сдавался, подчиняя жизнь тому, какой ее видела Лили. Он, наверное, и не замечал или не хотел замечать своего подобострастного обожания. На шутки друзей о том, что пора бы уже перестать так опекать вполне уже взрослую сестру, отбрыкивался и умел все замять обаятельной улыбкой. Северуса же, которого, к слову, так называла только Лили, и то дома, никто не донимал: считалось, что он слишком остр на язык и слишком же талантлив в зельях, как и его незабвенный тезка.       Джинни, будто оставшаяся на всю жизнь девочкой, влюблённой в героя и все ещё не до конца поверившей в свою удачу, косилась на мужа со снисходительной улыбкой. Ему, сироте, выросшему в токсичной семье без родителей и братьев-сестёр, вечно что-то чудилось. Как ему в голову могли приходить такие мысли, Джинни не понимала, а потому пропускала мимо ушей, списывая все на деструктивное окружение в детстве. Гарри не упорствовал: ему правда хотелось, чтобы кто-то разубедил его в том, что раз за разом подмечал воспалённый мозг.       У Лили жизнь, по всем признакам, катилась по пизде, а она только улыбалась и сманивала то Джима, то Сева к себе. Они, несчастные, терялись в ней, как теряется лёгкая шлюпка во время шторма. Все, что было в жизни вне Лили, — учеба, друзья, родители, хобби — все было лишь внешней атрибутикой. И они охотно бы бросили это, если бы только она попросила. Но Лили всегда останавливалась в шаге от обрыва. Любопытно заглядывала в пустую бесконечность и легкой походкой удалялась к нормальной жизни, на изящной цепочке ведя за собой братьев. Там, за гранью нормального, бушевало море, отзывалось душевным порывам Лили волнами, чернело непроглядной тьмой глубин.       Там, в этой бездне переливался ответ на вопрос «А что, если..?». У Лили таких вопросов было предостаточно. Относительно безопасные «А что, если узнают родители?», «А что, если мы уйдём из дома?» ее интересовали фоново. «А что, если в новой жизни у нас все будет нормально?» будоражил и пугал, изводил ночами, изредка проведёнными в пустой постели.       И бездна поглотила Лили — Джинни билась в истерике над ее поломанным телом, Гарри как-то чересчур театрально упал на колени, а Джеймс и Северус стояли чуть поодаль с одинаково пустыми глазами.       И когда через пару десятков лет жена Джима, мягко улыбаясь, предложила назвать будущую дочь в честь его сестры, он, вздрогнув, отказался. Бездонная пустота внутри него расхохоталась, проронив презрительное «Трус» голосом Лили.