Трубка

В августе сумерки на окраине Фолкстона скоротечны, неотвратимо сменяемые непроглядной темнотой ночи. В уютном двухэтажном коттедже горят мягким, полусонным светом только три окна гостиной, где в большом кресле устроился уставший после сумасшедшей пятницы Гарри Поттер, кажется, вовсе не замечающий внимательного взгляда своей Гермионы. Он медленно, с удовольствием выбирает одну из трех трубок, вольготно разместившихся в специальной подставке на столике, достает из ящичка со всякими трубочными приспособлениями тройник, кисет с крепким ароматным табаком и каминные спички. Никакой магии и уж тем более зажигалок. Трубка не терпит суеты — она ее не прощает. Когда тонкие колечки табачного дыма медленно развеиваются над головой, оставляя лишь крепкий аромат с едва уловимой ноткой вишни, Гермиона подходит немного ближе, не без удовольствия наблюдая за священнодействием. Это эстетское сибаритство — трубка после долгого рабочего дня. Не впопыхах, не на бегу. А с удовольствием вытянув ноги в широком кресле у камина. И откуда в нем, сироте, детство проведшем в чулане, это пижонство? Ладно бы маггловские сигареты — большего источника вони не сыщешь, но трубка... Кто бы мог подумать, что вдали от колдокамер и чужих охочих взглядов Гарри такой: немного ранимый, стеснительный, по-мальчишески улыбчивый. И умеющий любить, так же жгуче и бескомпромиссно, как и ненавидеть. В нем нет и не было никогда полутонов, полуэмоций. Гермиона так не умеет. Зато Гарри, если обижается — то надолго, если прощает — то без всяких «но». Но только здесь, рядом с ней, он так и не научился скрывать свои эмоции. Может, это и хорошо... Для Гермионы уж точно. Она всегда знает, как прошел его день — по напряженным плечам, по тому, как выдыхает он табачный дым, как набивает трубку. Все как на ладони — стоит лишь приглядеться. То, что она понимает Гарри с полуслова, еще не значит, что он скучен и неинтересен. То, что он для Гермионы — открытая книга, не мешает ей любить его, той любовью, на которую способен только испытавший боль потери человек. Десять лет Гермиона рядом, десять лет Гарри вытягивает ноги, сидя у камина в гостиной их общего дома, десять лет она не может понять, почему так вышло. Как вышло, что он был ее другом, а стал мужем? Тем, благодаря кому пришло понимание, что служба в Министерстве не для нее, и куда интереснее писать учебники по трансфигурации для самых маленьких. Как так случилось, что из главного повода для новостей он стал скрытным семьянином, готовым охранять спокойствие близких не хуже венгерской хвостороги, стерегущей яйцо на Турнире Трех Волшебников, отцом смешного мальчишки, чьи кудри не поддаются ни одной расческе? В общем, не так уж важно. К этим мыслям она вернется когда-нибудь не сегодня. Ведь сейчас Гарри наконец-то дома. Он устал, и главное — не дать ему уснуть в кресле, а такое бывает. Потом будет вредничать и говорить, что у него все болит, что кресло для сна непригодно. Действительно, непригодно. Для этого есть кровать, не зря же Гермиона столько времени подбирала для нее удобный матрас... Она подходит и обнимает его со спины, наклоняется и шепчет на ухо: — Привет. — Привет. Почему ты не спишь? — отвечает Гарри, поворачивается к ней и крепко обхватив запястье, притягивает к себе на колени. Гермиона понимает: он не так уж устал, как ей сперва показалось. Целует. Губы пахнут табаком, терпко и немного горько. — Завтра на тебя весь день будут дуться. — Обиделся? — спрашивает он об очевидном. — Конечно. Шон ждал, нарисовал дракона, так и уснул в этом кресле, — говорит она, снимая с Гарри очки. — Незадача, — вздыхает он.- Как думаешь, если завтра я отведу его к Фортескью в честь субботы, он сменит гнев на милость? — Нет, — снова целует, запускает пальцы ему в волосы. — Тебе пора подстричься. — Угу, — кивает он, то ли согласно, то ли чтобы Гермиона к нему не приставала, — наверное. — Может... — говорит она, мысленно хваля себя за выбор отличного широкого кресла, седлает его бедра и натыкается на удивленный взгляд. Его пальцы пробираются к Гермионе под юбку и замирают там, наткнувшись на тоненькую, почти скрывающуюся между ягодицами полосочку стрингов. Да, она их терпеть не может, но чего не сделаешь ради маленьких семейных шалостей и вот этого удивленного взгляда? Гермиона наклоняет голову и легко, как будто дразня, касается губами губ. Гарри улыбается, гладит ее ноги, бедра, целует в ответ. Этот поцелуй оказывается дольше и глубже, ее язык легко касается его, и Гарри негромко стонет. Чувствуя под собой растущую твердую выпуклость, Гермиона без стеснения елозит на ней, слегка приподнимается, потом опускается снова, и еще один стон срывается с его губ. Руки Гарри под ее юбкой становятся все настойчивее, трогают, сжимают, легко поглаживают, и она чувствует, как между ног становится влажно и жарко. — Не здесь, — тихо говорит он, а Гермионе уже все равно. Главное не быть чересчур громкими, чтобы сын не проснулся. — Здесь... — шепчет она в каком-то полубреду. Гарри отвлекается от поцелуя, чуть приподнимая ее за бедра. — Брюки, — будто сквозь вату доносится до нее. Он непозволительно долго возится с этими чертовыми брюками, пока Гермиона расстегивает на нем рубашку, с каждой пуговицей обнажая любимое тело дюйм за дюймом, дотрагивается до соска, получая тихий, едва сдерживаемый стон в ответ. Гарри медлит, словно издеваясь отодвигает полосочку стрингов, входит долго, растягивая момент проникновения на целую вечность. Гермиона не выдерживает и резко насаживается на член, ерзает, устраиваясь поудобнее. Он сквозь зубы втягивает воздух, шепчет: — Дразнишься? — Не-а, тороплю — еще раз поерзав для верности, отвечает она. — Ох-х-х-х, зря, — он кусает Гермиону за плечо и приподнимается, чтобы проникнуть еще глубже. — А-а-ай, — кричит она, понимая, что завтра вместо следа от зубов будет синяк и придется надеть джемпер с длинным рукавом, а не тонкую майку. Гарри тут же зажимает ей рот рукой и едва ощутимым поцелуем касается места укуса. — Если ты разбудишь Шона, ничего не выйдет, — шипит он на ухо, убирает руку и приподнимает Гермиону за бедра, чтобы резко войти. И ей становится все равно, что они у камина, это даже подстегивает, возбуждает еще больше, дает сосредоточиться только на одной мысли: главное — не разбудить Шона... Гарри нетерпелив и резок, а у нее с губ слетает едва слышное «Ещё». Он кончает, крепко прижимая Гермиону к себе, будто боится, что та растает. Тяжело дышит и, нежно целуя за ухом, шепчет: — Гермиона... моя... Уже оказавшись в ванной, Гермиона выбрасывает в мусорную корзину порванную майку, даже не пытаясь вспомнить, когда тонкий трикотаж успел так пострадать от рук Гарри, и идет спать, долго устраиваясь на кровати у него под боком. Поздно ночью, уже проваливаясь в сон, она понимает: для того, чтобы прочесть Гарри Поттера, ей и жизни не хватит... А на подставке так и останется нечищеной самая любимая его трубка.