Ничем

Нахрен все. Дышится опять с перебоями, опять будто сажи напихали куда-то в глотку. Курить надо перестать, Антон, курить. И взглядом просящим тоже было бы хорошо перестать провожать каждое движение, но для нас это слишком уже, да? Перебор. Нельзя так просто взять и слезть с чего-то, на что ты плотно подсел уже несколько лет как. Выхода нет, скоро рассвет и все вот это такое ванильно-мерзкое. — Ты идешь? — ровно спрашивает Арс, собираясь скрыться за дверью. — Да, — он выдыхает, изо всех сил стараясь сдержаться и не ринуться вперед, чтобы прижать Попова к ближайшей стене, давая им несколько минут разделенных на двоих. Еще вчера это было возможно, еще вчера это было нужно. А сегодня уже нет ничего, и все прошлое перечеркнуто всего одной смс-кой.

Хватит. Достало

И они резко меняются местами. Теперь Антон готов умолять, готов прогибаться, на все что угодно готов. Наверное можно было бы предположить, что рано или поздно так случится. Как — так? Арсению надоест быть вечно на вторых ролях? Надоест смотреть преданной собачкой, ловя каждый взгляд и жест? Надоест быть постоянно брошенным? Наверное да. Возможно стоило попытаться что-то исправить, надо, черт побери, было что-то предпринять. Но Антона все устраивало, у Шастуна же все под контролем, правда? Зачем о чем-то думать, переживать, если человек все равно никуда от тебя не денется? Как оказалось, у Попова лимит терпения не безграничный. Как выяснилось, Антону от его холода больно. Он идет на съемочную площадку, перекидывается словами с Димой, что-то отвечает Сереже, отмахивается от Паши, которому именно в этот момент почему-то всралось отработать свое чувство юмора на нем, и ищет взглядом Арсения. Точнее, его свет, в котором он так привык купаться. Но для него больше не горят. Нет, Попов не игнорирует его — это было бы слишком во время съемочного процесса, но в глазах его нет привычного тепла, яркого ожидания чего-то — как будто отрезало, оставляя в пустоте. Блять Они отыгрывают, смеются, даже шутят друг над другом — воцаряется знакомая атмосфера, но Антон чувствует, что все это фальшь и ничего нахрен не значит. Настоящее было там, в сообщении. В холодном «Привет» при встрече, в ровном «Заедь за вещами, как сможешь», в едва искривленных губах при попытке схватить за руку. На какой-то игре — у Антона уже все в кашу из-за внутренних переживаний — он спотыкается и падает, больно отбивая ладони, которые выставляет перед собой. — Оле-ег, — тянет весело Попов, не делая попыток помочь ему подняться и не выходя из образа импровизации, — если ты решил поваляться у меня в ногах, то лучше протри собою весь оставшийся пол, я тебя все равно не прощу. В этой фразе Антон слышит обращение к себе, вспыхивает резко, поднимается, пытаясь делать хорошую мину при плохой игре. Шутит что-то в ответ, зрители взрываются аплодисментами, а у него внутри тоже что-то взрывается и неприятно саднит, так же как и ушибленные ладони. Едва объявляют, что съемки закончены, Арсений исчезает. Моментально испаряется — никто даже не видит, как он забирает вещи из их гримерки. — Поссорились? — спрашивает Дима, когда Антон начинает набирать в телефоне сообщение. — Помиримся. — он сам в этом не уверен, но очень хочет на это надеяться. — Я предупреждал, — Позов, наверное, единственный, кто посвящен в историю полностью, и он бесконечное количество раз говорил Шасту, что ничем хорошим его потребительское отношение к Арсу не закончится. Но кто слушает умные мысли друзей, так ведь? — Нахуй иди, — огрызается Антон. Он и так на взводе, и друг, лезущий под руку, вообще никак не помогает. — Как хочешь, — Дима отстает и не лезет дальше с нравоучениями, но не удерживается и добавляет, — Серега сказал, что Арса вчера нехило так косоебило после твоего резкого прихода на пять минут. Возможно, там уже и правда ничего не осталось. Антон, ты мудак, если честно. Парень поднимает голову, сверлит Позова долгим взглядом, но ничего не отвечает. На плечи давит внезапно объявившаяся вина, на голову — слишком резко надетая кепка. Он выскакивает из здания, все-таки отправляя смс.

Я могу заехать через час?

Это так странно, спрашивать, можно ли прийти в квартиру, в которой он почти жил, что в груди скапливается какая-то иррациональная тупая тоска. Проебался. Жестко. Да. И, о боже, это «да» такое бездушное, что пальцы сами по себе сжимают пластиковый корпус гаджета.

Арс?..

На это ему ничего не отвечают, и у Антона почему-то в голове звучат частые гудки брошенной трубки. Он знает, что едет не за вещами. Он мчится просить прощения. Сразу за все свои грехи, скопом за все промахи. Будто вот так просто несколькими словами можно что-то изменить. И Арс об этом знает. Так же, как и то, что он больше не даст шанса Шастуну зацепиться, остаться в квартире дольше, чем необходимо. Он уже все решил, он перегорел, он больше не хочет тонуть. Гордость, в конце концов, имеется, как бы тупо это не звучало после всего, что он делал и безмолвно проглатывал. Сердце протестует, стоит ему увидеть Антона на пороге, но мужчина только хмурится и делает шаг в сторону, давая парню пройти. — Я собрал все в сумку. Можешь проверить, если хочешь. Антон запинается. Ему казалось, что у него будет время что-то выяснить, пока он будет складывать вещи. Но Арсений решил все за него. — Мы можем поговорить? — все-таки решается он, снимая обувь и проходя в гостиную. В глаза тут же бросается его большая спортивная сумка, набитая доверху. В памяти всплывает картина их переезда. Он с этой же сумкой, Арс с чемоданом, и уютная двушка в центре Москвы. Съемная, но ставшая сразу роднее его собственной квартиры. Наверное потому что тут был Арсений, который в любое место вдыхал какую-то неповторимую атмосферу, оживляя все вокруг. Когда Антон приезжал сюда, он будто отдыхал душой. Где-то в сердце щемит что-то противно, и он нервно начинает прокручивать кольцо на указательном пальце. — О чем? — безэмоционально спрашивает Попов, складывая руки на груди. Не потому, что нервничает, а просто отталкивает даже на расстоянии, трубя, что не желает приближаться к Антону. Но тот игнорирует язык жестов, делает два шага вперед, останавливаясь напротив мужчины, заглядывая тому в лицо. Почему-то только сейчас замечает залегшие тени под глазами, увеличившиеся мешки, заострившиеся скулы и новые морщинки, которые раньше почему-то не замечал. Ну да, как же ты мог заметить, если укатил с Ирой кататься куда-то в неведомые ебеня — О нас? — спрашивает неуверенно, потому что сам уже не знает о чем. Арс щурится. Он даже не злится, у него в глазах бесконечная усталость и отчаяние. Ему даже кажется, что он уже не может испытывать каких-то сильных чувств, потому что все уже потрачено, и в душе остались лишь выскобленные до блеска стенки. Но надо же, Шастун умудряется разбудить в нем что-то напоминающее зачатки эмоций: — О каких «нас», Антон? — Ты… — Ты да я, да мы с тобой, — фыркает Арсений, — Шаст, нет ничего давно. Ты приходишь и уходишь когда захочешь. У тебя на все один ответ, один аргумент. Ты то вычеркиваешь меня из своей жизни, то прибегаешь обратно, когда тебе необходимо. Тебе плевать на то, что чувствую, и что происходит со мной. — Это не так, — он протестует, хотя внутренне понимает, что каждое сказанное слово — правда. — Просто сейчас сложный период, мне нужно разобраться… — Действительно сложный, задачка со звездочкой, раз уже три года решить никак не можешь, — кривит издевательски губы, — что ты не можешь решить — с кем трахаться удобней? Ну сходи к психологу, вправь мозг, а не еби его мне. — Да чего ты так взвился?! — Антон начинает заводиться в ответ, потому что ему и слова вставить не дают. — А и правда, чего это я? — ненатурально удивляется Попов, — это же не ты пропал с радаров, не предупредив; не ты не брал трубку, не ты после недельного молчания заскочил на пять минут за рубашкой и смылся со своим вечным «до скорого». И ладно если так было впервые, но ты же любитель повторяться. — Я… — Так больше не буду? — насмешливо перебивает Арсений, — в детский сад сходи, проветрись. Антон опускает голову. Он осознает, что Арс прав, что он правда вел себя как скотина постоянно, хотя обещал, что исправится, что решит все раз и навсегда. Но как тут сделать выбор, если есть Ира — удобная, скрывающая все неровности, его щит против любого подозрения в его сторону, а есть Арсений — тот, кто одновременно сжигает дотла и воскрешает. Но с ним опасно, с ним нужно быть в постоянном напряжении, с ним нельзя открыться другим, с ним все сложно и по-настоящему. А Антон всегда боялся ответственности, избегал сложных решений. Ему больше нравится плыть по течению, беря в руки то, что само приходит, а не завоевывать и бороться. Он решил, что объединить два варианта — это не так уж плохо. Одна не знает, другой понимает и смиряется. Да только Шастуна заносит. Арсений не говорит ничего, не требует, и от этого сносит крышу и здравый смысл. Антон позволяет себе исчезать, не звонить, игнорировать когда ему угодно, потому что знает, что ничего не случится, что Попов все равно останется. Извиниться перед ним, покорно опустить голову, принимая свою вину — ну разве сложно? А теперь — доигрался. Перешагнул черту, ослепленный собственным эгоизмом. Осознал, что не хочет терять только тогда, когда его поставили перед фактом. Да что же он такой уебок? — Но ты правда мог со мной поговорить, ты же тоже взрослый человек, почему смс-кой? — пытается он то ли напасть в ответ, то ли выиграть еще пару минут. Антон видит — Арс вскипает. Дергается нервно кадык, ходят желваки, гневно раздуваются ноздри. Он, не стараясь больше держаться на расстоянии, подходит к парню вплотную, и глаза его мечут такие молнии, что Шастуна ударяет, и он невольно чувствует себя маленьким, хотя он выше и всегда был. Но вечно ощущал себя никем, когда Арсений смотрел на него так. Пронизывающе, одним взглядом отправляя в нокаут. — Поговорить? — шипит мужчина, — Повторюсь, если у тебя мозг через уши вытек и теперь ты даже забываешь, что ты делал сутки назад. Ты появился на пороге квартиры спустя неделю отсутствия и молчания, чтобы забрать какую-то дико всравшуюся тебе рубашку, поцеловал мимолетом, будто жену надоевшую, и свалил. Ты действительно считаешь, что после этого я хочу с тобой говорить хоть о чем-то? — Ну, у меня просто должны были быть еще одни съемки… Арсений не слушает. — Я себя всего сюда, — он больно тыкает пальцем ему в грудь около сердца, — А что взамен, Антош, что? Это его Антош такое издевательское, больное, как будто исковерканное, хотя раньше оно было совершенно другим. Ласковым, нежным. А сейчас царапает неприятно колючей проволокой. — Пойми… — Нет, это ты пойми, — вот сейчас его точно несет, — если вдруг что-то там в твоей голове повернулось, и ты вдруг что-то для себя понял, то поздно. Понимаешь? Ты ничем уже не поможешь. Ни-чем. Когда Арсений хочет, он может бить больно, хлестко, не заботясь о собеседнике. — Да послушай же ты, — предпринимает еще одну попытку Антон. — Нет, это ты послушай меня хоть раз внимательно, — отбивает Арсений, — у меня тут, — он опять тычет Антона в грудь, и это почти больно, — помимо крови и пары килограмм мяса есть чувства. Или были — похер. И, веришь, нет, но меня просто заебало растрачивать все из раза в раз, быть фигуркой в твоей бесконечной игре в инфантильность. — Я… — Все исправлю? — насмешливо интересуется мужчина, — достанешь из широких штанин волшебную палочку и заставишь меня забыть все твое бесконечное вранье, переобувание и пренебрежение? Прости, мой хороший, но таким способом меня не заткнуть. Да и боюсь, с тех пор, как тебе исполнилось одиннадцать, сова из Хогвартса к тебе так и не прилетела. Он отстраняется, кривя губы, и нервно крутит кольцо на безымянном пальце — понабрался-таки привычек от Антона. А того рвет на части от «мой хороший». Сжимает горло, скручивает все внутри, хочет вырваться наружу то ли криком, то ли горестным стоном, потому что Арсений не оставляет ему и шанса. Он закрылся, выстроил вокруг себя стену. Не пропустит обратно, сколько не бейся, сколько не проси. И так больно, что сам до этого довел, собственными руками убил все то, что было между ними. Попов прав: он махровый эгоист, инфантильный ребенок. Арсу вообще не стоило связываться с ним, ведь видел, какой Антон. Но дал ему несколько сотен попыток, поверил во что-то хорошее. Не стоило, наверное. Шастун видит, что он Арса покорежил, исковеркал, и ему от самого себя противно, самому себе шею хочется свернуть. Ну почему, какого хуя, свои ошибки осознаешь только тогда, когда тебя в них буквально толкают, провозят лицом, втаптывают унижающе, да так, что теперь уже не отмыться никогда. У него остается один выход, одна попытка, на которую он ставит все. Все фишки на 17 черное. Арс все на расстоянии вытянутой руки, можно дотянуться спокойно. Проблема лишь в том — не упорхнет ли? Арсений предполагает, что может сделать Антон в глупой попытке его удержать, и все равно оказывается не готов. Шастун притягивает его к себе — резко, не давая отстраниться и сбежать. Обезоруживает поцелуем, яростным, пропитанным эмоциями — прости-прости-прости. Мужчина заводится тут же, только по-другому. Он зол, он горит, ему хочется рушить все вокруг, сжигать, не оставляя даже пепла, и под раздачу попадает Антон. Сам виноват. А тело все еще помнит, предательское тело само плавится, само льнет ближе, и Арс почти себя ненавидит. Но ему хочется сделать больно, хочется ударить прямо в душу, ужалить, и поэтому отвечает, рычит почти, кусает губы напротив до крови, ощущая металлический вкус на языке. Они сталкиваются зубами, не собираясь уступать друг другу, но Арсений теснит Антона к стене, и тот медленно поддается, ластясь под жесткие прикосновения ладоней, забравшихся под ткань безразмерной кофты. Он еле слышно стонет, когда пальцы, надавливая, скользят по ребрам, по животу, царапая, подчиняя. Жесткий укус обжигает шею в районе ключиц, и тут же рядом начинают пламенеть еще два. Одна ладонь скользит по бедру, накрывая пах, и Антон выдыхает еле слышное «Ар-р-рс». Попов тут же отстраняется. В голове звенит. В ней шумит еще со вчера, но сейчас, кажется, все взорвется. Смотрит на раскрасневшегося Шаста, у которого грудь ходит ходуном и взгляд такой по-блядски поплывший, что хочется взять и завалить прямо на пол, но это не то. Страсть, возбуждение. Но не хочется больше обнять, лежать рядом часы напролет, слушать дыхание рядом. Нет желания окружить собой, заглянуть в зеленые глаза, выискивая в них малейшие изменения перезвонов души. Да и глаза эти больше не родные совсем. Если бы Антон был рядом, может Арс и удержался бы. Смог как-то сбалансировать на краю, но Антону было похер, и он упал. Разбился и не имеет больше никакого желания себя собирать. Больше не для кого. — Арсений?.. — тихо зовет Антон, медленно восстанавливая дыхание. Он не может отойти от такой резкой перемены. Еще несколько секунд назад ему казалось, что все вот-вот станет хорошо, а теперь поблизости никого, и в груди будто зреет трещина. — Я тебя люблю, — Попов спотыкается, но продолжает, — любил. Но мне от тебя тошно. Я устал, зверски устал, пойми хоть это. Сделай что-то для меня, прошу. — Что? — Антон все еще на что-то надеется — на одну тысячную процента, хотя понимает — зря. Арс просто хотел поставить точку. А еще сделать так, чтобы ему хотелось на части рассыпаться прямо здесь и сейчас. И у него это получилось. — Исчезни. Шастун замирает. Все еще не верит, что слышит именно это слово. Но взгляд Попова холоден, он выжигает все внутренности сухим льдом, потому что кажется, что изнутри поднимается белый дым, который застилает и вымораживает все вокруг. Он как будто перестает на секунду функционировать, а потом в мозгу ярко вспыхивают семь букв, обрушиваются на него десятитонной плитой, и он, не в силах справиться с этим, подрывается и действительно вылетает из квартиры, громко хлопая дверью. Арсений замирает. В его груди бомба отсчитывает последние секунды. Тик-так. Через минуту входная дверь вновь громыхает — Антон возвращается, чтобы взять забытую сумку. Вскидывает ее на плечо и, не глядя, не проверяя, выходит быстрым шагом, теперь уже навсегда. Под щелчок захлопнувшегося замка Попов наконец выдыхает. Падает в кресло и устремляет невидящий взгляд в стену. Теперь тихо.