Одиночество

Мммм, привет? Нет, наверное, мне не стоило заводить этот разговор. То есть, Дин бы точно этого не одобрил, но вообще-то это не в его голове творится то, что не снилось любому психологу. Забавно, если люди не назвали этого своим именем, значит оно так же сверхъестественно, как и любая тварь, но если оно существовало всегда и было вполне естественно, но люди просто никогда не пересекались с ним – тогда это нормально? Тогда стоит спросить, насколько нормален сам я, Дин, тысячи людей и весь наш мир. В этом, по-твоему, слабость человека? В том, что нам нужны границы, или мы сойдем с ума? Неужели я когда-то говорил так? Я начал с этого эти странные разговоры с молчащим тобой? Сейчас я не помню, почему я решил, что ты в моем сне – даже не ты, просто образ, который я не смог вспомнить наяву, но во сне отлично знал, что это ты – сможешь услышать то, что я говорю. Хотя может, у меня в голове огромная Черная Дыра – мало ли какие вкусы у Смерти в оформлении мысленного декора, но я разломал все стены и разрушил все, что только мог. Так что может быть, ты и не кажешься мне. Я давно не думал о том, что тебя на самом деле нет. Это приятно, думать, что у тебя есть что-то постоянное в этом мире. Ладно, я знаю, ты бы засмеялся и обязательно подшутил над этим, хотя откуда я, черт возьми, знаю об этом? Я успел нарисовать себе тебя, потому что молчаливый образ, постоянный в своем силуэте, рано или поздно наскучил бы моему образу? Я рад, что пока ты не говоришь. Так мне кажется, что я поступил правильно, когда из всех монстров выбрал тебя. Пока? Прошло несколько лет, и то, какие мы сейчас, далеко от тех ярлыков, что ты пытался навесить на нас. Мы слишком невозможны для этого мира, сколько ни пытались придумать сами себе, ты же знал это, иначе не обратил бы на нас внимания. Твое внимание многого стоит, в конце концов, ты был одним из Первых. Я был отличником в школе по биологии. Я мог сказать полностью название книги Дарвина, но прямо сейчас мне кажется, что если я перестану говорить с тобой, тем, кого по новой человеческой моде не должно существовать, я сойду с ума. Или я уже сошел, разговаривая с тобой? Я увидел тебя во сне. Мы забываем, насколько сильны сны? Почему в моей голове это звучит твоим голосом, ведь я не помню твой голос? Я не помню тебя, не помню твоего лица, но если спросить меня о том, каким я помню тебя, я бы пожал плечами – я помню твой образ, я помню целого тебя, не выделяя деталей. Может быть, я помню твой свет, и он не дает забыть, что у него тоже были черты. Но если спросить моего брата – абстрактно, он не то, чтобы поймет такой вопрос – он бы вспомнил цвет волос, или глаз, или назвал бы засранцем. Ну, он ведь не так уж и неправ, правда? Сны. Я никогда не видел снов. Сны – способ разума избежать реальности, способ разума общаться с нами, черт возьми, сны – это все, что угодно, то, что было не нужно мне раньше, в моей реальности и так было достаточно кошмаров и хороших моментов, громоздко сочетаемо и постоянно, но что-то изменилось, и я не могу сказать, почему. Ты знал, что момент, когда ты засыпаешь, еще можно поймать? То, о чем ты думал, неожиданно вырывается из-под твоего контроля, люди, которых ты видел в своем воображении, оживали и принимались рассказывать тебе свою историю, и ты понимаешь, что на сантиметр, но смог постигнуть этот процесс – как люди засыпают. Ты знал, что сон можно уловить разумом? Что иногда сон так отличается от всего, что производит твой разум – значит, сон и не производное разума? – что можно определить его и на секунду стать собой в том, другом мире, сновидений. Так я понял, что тебя нет ни в моей памяти, ни в моих мыслях, но ты все равно каждую ночь здесь, и я привык. Все течет и все меняется, ни один из нас больше не тот, кто был еще секунду назад, но теперь каждую ночь я возвращаюсь сюда, к тебе, и теперь я бы хотел, чтобы этого стекла между нами не стало. Ты уже знал об этом стекле? Черном, мутном, отвратительно-живом, опутывающем мое сознание так, что я мог видеть тебя, но никогда не понимать, что не пускает меня к тебе. Не знаю, зачем мне нужно к тебе. Но и обратно в реальность я больше не хочу. Какая реальность? Мы катимся в никуда, с оружием, с мозолями от привычного металла, с жестким взглядом и механизмов убийства, но то, что мы убиваем, возвращается в три раза сильнее. Мы уничтожаем популяцию, имеющую право на существование так же, как и наша? Тогда охотник – это увлечение? Тогда ты не так презираешь нас, правда? Но стал бы я программистом или юристом, смог бы я обманывать себя, как любой человек, зная о том, что мы идем в никуда, и что рядом есть нечто, отличное от привычной жизни, но мы обходим его стороной намеренно, намеренно об этом не думаем, и в этом находим свое счастье. Я хочу найти свое счастье. Но когда ты думаешь о чем-то в одиночестве, от этого трудно избавиться и трудно отвлечься. Для этого нужен кто-то рядом. Я думал, ты мастер в этом. В том, как отвлекать. Иногда я вижу тебя, а иногда не вижу, и я переживаю чью-то жизнь уже под утро, жизнь, которая отличается от моей. Я вижу что-то слишком красивое для всей Земли, я вижу кого-то со светящимися глазами, его гнев и его недовольство, я чувствую разочарование и желание сбежать, и я сбегаю. Я живу тобой? Я стал тобой? Мы никогда не общались. Мы по разные стороны баррикад. Нет, теперь не существует разных баррикад, теперь Дин не может пережить смерти Каса, а я застрял здесь с тобой, и никого из ангелов не видно, и каждый зализывает свои раны, и… Мы вернулись к тому, к чему пришли. Тогда я хотел бы вернуть тебя. Пусть я и придумал тебя, дорисовал и оживил, сам не зная, поставил стекло или еще чего – пути разума неисповедимы, а я ушел за грани обычных возможностей разума так давно. Сейчас мы в грязнейшем номере, здесь холодно и мертво, мы только что убили какого-то Левиафана с большим трудом, с нами больше нет Бобби, а мир будет уничтожен потому, что мы не смогли вовремя остановиться и не спасать его. Иногда нужно и честь знать, правда? Как ты ушел? Покажи мне. Сейчас я пытаюсь прорваться через это стекло. Ты смотришь на меня как обычно, как каждую ночь до этого, и я просыпаюсь потому, что больше не хочу осознавать, думать и возвращаться к своему разуму. Он сильнее меня, он лучше знает, но я хочу совершать собственные ошибки. Я знаю, что ты моя ошибка, иначе мой разум не ставил преград между нами. Хотя я и не знаю, что значит уйти к тебе. Потому что ты для меня вряд ли уже тот ты, которого я знал. Ты – собирательный образ, который я откладывал от всего того, что переживал за это время. Ты то, к чему я бы привязался, потому что человек без привязанностей слаб и невозможен. Он погибнет. Я – человек без привязанностей. Даже Дин так зависим от Кастиэля, насколько я никогда ни от кого не был. Я мог бы стать зависимым от тебя. То, к чему мы идем, уже не смерть. Со смертью мы друзья, а с жизнью враги, и на середине оставаться невыносимее, чем пережить Ад. Мы в противоположности обычного быта, обычной рутины, и еще один день, полный бессмысленного вызова обычной человеческой жизни, и я закричу. Я не смогу позвать смерть, не смогу что-то изменить, не смогу избавиться от тошноты того, что я беспомощен и всегда им был, что был ты, кто мог бы показать мне это и научить смириться с этим, и я упустил тебя. Я упустил многих. Я любил многих. Я привязывался, как мог, к многим. Все они погибли из-за меня, и я достаточно думал, чтобы признать – нет, это не я, это то, что случилось, а мы не в вакууме, чтобы одно вызывало другое. Нет, другое вызовет одно и дюжина факторов, которыми управляет кто-то сверху. Я не умел быть управляемым. Ты тоже, я слышал твое отчаяние – может, ты живешь здесь, со мной, в пустой темноте, бессмысленной и даже не пугающей – потому что в моей голове уже был Люцифер, и это все – его воспоминания о тебе, а я переживаю их… Иногда. Вместе мы бы смогли стать управляемыми? Или хотя бы просто сделать шаг в сторону. Мы оба уже сделали. Ты ушел на Землю. А я решил пойти в Стэнфорд. Почему мы бросили все с первой попытки? Может, со второй у нас бы получилось? Я проснусь, и все снова будет как прежде, только теперь Дин уходит поздно вечером, и я не волнуюсь, потому что он на реке. Он всегда там. Как будто он, как я, нашел постоянство где-то в своих воспоминаниях, а может, он так же разговаривает с Кастиэлем. Он еще может любить, это та любовь, которую так хотят описать в книгах, но они не понимают, насколько израненная душа может так любить. Эта любовь опасна, она поглощает, но она все еще любовь. Мое сознание никогда не станет прежним, я не могу любить. Но я хотел бы, чтобы не чувствовать бессмысленности такой жизни. Что я не зря родился. Я хочу как остальные – стать нормальным, забыть и жить каждый день, потому что зачем-то нам подарили эту жизнь, не прося ничего взамен. Почему мы стремимся от нее уйти? Зачем? Я… Наверное, мне просто пора. Мы верим, что сможем убить Романа. Как извинение за то, что на этот раз мир в самом деле уничтожим мы. Нет, мы не умрем – это было бы бесполезно для мира, ведь какой смысл мстить за то, что уже свершилось? Вовремя остановиться, вовремя остановиться. Я приду. Завтра. *** Он снова ударил это чертово стекло. Почему, почему он не видит, что если мог Люцифер, то может и он выжить в его сознании? Почему он не понимает, что Люцифер не убил, но оставил вместе с собой существовать, видеть и разделять страдания в клетке, а потом увести за собой.. в его разум? Почему он не видит, что никто в этом мире не желает что-то делать в одиночку, даже страдать? Смерть – не физическая. Смерть – это одиночество. В одиночестве человека не существует. Но их одиночества быть не должно, он был в ярости. Когда-нибудь он разобьет это стекло. Никто не остается постоянным. В какую-то секунду он снова попробует вырваться, и ценой за свободу станет весь тот путь, что он должен был бы пройти. Ценой станет возможность стать кем-то новым. Завтра он попробует снова.